Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 38 – Ласковый Звездочет

Я вжался в камень и досмотрел до конца, потому что мне надо было знать, сколько раз он повторит.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Я вернулся затемно и первые полтора часа работал.

Огонь за спиной погас минут через пять после третьей вспышки. Я не пошёл на него — я на это потратил ровно столько времени, сколько нужно, чтобы понять, что не пойду.

Соображения были такие. До того места около двух километров по каменной тропе в темноте. Пока я дойду, там никого не будет: короткий сигнальный костёр жгут не для того, чтобы сидеть рядом. Единственное, что я получу, — это кострище, которое я и так найду завтра при свете. Единственное, чем рискую, — что меня увидят возвращающимся оттуда.

А человек, которого видели идущим оттуда, откуда шёл сигнал, — это уже не наблюдатель.

Так что я не пошёл. Я обошёл посёлок по широкой дуге, зашёл с противоположной стороны, лёг за загоном и стал ждать рассвета.

Задача была простая и решалась, в теории, за час.

Ночью человек ходил. Ходил далеко, вверх, по камням, разводил огонь. Значит, у него на руках сажа или смола, у него ободрана обувь или ступни, он спал два часа вместо шести, и он вернётся в посёлок с той стороны, с которой обычно не ходит.

Мне нужно было посмотреть на сорок мужиков в первый час после подъёма.

Я лежал за загоном и смотрел.

И через сорок минут понял, что задача не решается вообще.

Они все встали до света. Все.

К тому времени, как небо посерело, в посёлке уже стучали, ходили, гнали коз, тащили сети, и у половины людей ступни были в таком состоянии, что по ним можно было ставить диагноз «прожил здесь жизнь». Руки у всех были грязные. Сажа была у всех, потому что очаг топится каждое утро и дым идёт в комнату. Не спавших было человек десять, из них четверо — женщины с грудными.

Через час наблюдения я имел список подозреваемых из сорока фамилий, которых, вдобавок, не знал.

Городской человек оставляет след, потому что живёт в чистоте и любое отклонение видно. Тут отклонений не было. Тут вся жизнь была отклонением.

Единственное, что я вынес из этих сорока минут, — одну мелочь.

Я не увидел Черпака.

Все были при деле, а распорядителя источника, который каждое утро отпирал площадку, в то утро подменял кто-то другой. Мелочь. Может, заболел. Может, ушёл на террасы.

Я её просто запомнил.

Дальше мне надо было решить главное, и я его, разумеется, решил.

Рассказывать или нет.

Я просидел на камне у загона до полного света и взвесил всё как положено. Выходило, что поднимать шум нельзя: обнаруженный канал ценнее перекрытого. Пока человек считает, что его не видят, он ходит, жжёт, отвечает и оставляет следы. Как только поймёт, что его ищут, ляжет на дно — и ляжет вместе со всем, что за ним стоит.

Правило верное. Его знает каждый в нашем деле и любой опер в райотделе.

Мешало ему ровно одно.

У меня было сорок слов, и тридцать из них — названия горшков.

Я не мог рассказать. Не «не хотел», не «взвесил и решил» — не мог. Фразу «на мысу стоит створ, и кто-то из вас отвечает огнём в море» нельзя изобразить ни жестами, ни палочкой на пыли, ни через тринадцатилетнего пацана со сломанной ногой. Всё, что у меня получилось бы показать, — это огонь, море и выпученные глаза. Так показывает любой сумасшедший.