Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 186 – Ласковый Звездочет

Я разобрал это в ту же ночь, лёжа под стеной, и додумался до неприятного.

Смена — это дыра.

Две секунды, в которые твой человек уходит вбок, а следующий ещё не встал. Мы отработали её так, что она занимала две секунды вместо пяти, и я этим гордился.

Две секунды — это очень мало.

Но человек, который знает, что противник меняется по счёту, может эти две секунды поймать.

Ровно так же на любом складе воруют не ночью, а в пересменку: не потому, что в пересменку никого нет, а потому, что в этот момент один уже не отвечает, а второй ещё не отвечает, и обоим кажется, что отвечает другой.

Я двенадцать лет знал это про чужие объекты и неделю строил ровно такую пересменку у себя, двадцать два раза, по счёту, вслух.

Они меня раскусили за три прохода.

Тридцать минут — и они поняли, как устроена наша смена, и стали в неё входить.

Я снял счёт и стал менять по-другому: не по времени, а вразнобой, когда сам решу.

Стало хуже — люди путались.

Но в дыру они больше не входили.

Я это придумал не сам. Я это вспомнил, и на этот раз вспомнил целиком и с первого захода.

На четвёртом курсе нам говорили: любой ваш порядок, повторённый трижды, становится расписанием для противника.

Я тогда записал и не понял.

На третьем проходе я взял второго.

Это единственный человек за всю ту войну, про которого я знаю точно, и я не буду про это подробно. Скажу только, что вышло это не по выучке и не красиво: он поскользнулся на том же горелом тростнике, который скатился сверху, и я не стал ждать, пока он встанет.

Он был мой ровесник. Я потом видел его лицо.

На том же третьем проходе я и получил своё.

Их второй, тот, что стоял за упавшим, достал меня в левое предплечье — не остриём, а на протяжке, скользом, и распорол от локтя почти до запястья. Крови было много и сразу, и я решил, что ерунда, потому что рука шевелилась.

А через минуту я отходил вбок по горелому и поехал, и приложился левым боком о каменную ступень, и вот это уже была не ерунда: два ребра.

Я тогда ничего не почувствовал. Это отдельная подлость такого рода: в бою не чувствуешь ничего, а когда всё кончается, выясняется, что ты неделю не сможешь ни поднять руку, ни вдохнуть полной грудью.

Дулла мне потом зашила предплечье конским волосом в четырнадцать стежков, и я держал руку сам и считал стежки вслух, потому что ничего другого делать не мог.

Четырнадцать. Как их было наверху.

На четвёртом проходе мы простояли восемь минут и отошли на верхнюю улицу нижнего ряда.

Сорок минут.

Четыре угла. Двое погибших. Сорок минут.

Много это или мало, я не знаю до сих пор.

Знаю только, что за эти сорок минут снизу успели поднять восьмерых копейщиков от берега, и что Тисса успела вывести из четырёх домов нижнего ряда тех, кто там оставался, и что если бы мы не держали, они спустились бы вниз за десять.

А в конце этих сорока минут сверху принесли Пирри.

Её принесла баба из верхнего ряда, которая полезла за своим козлёнком и нашла её в щели за стенкой у чаши. Девять лет, обхватила колени, сидела.

Она не плакала. Она отвечала на вопросы, говорила связно, и первое, что сказала, было не про людей и не про огонь.

— Он воду не разлил.

Разбирать это мне было некогда, и я разобрал через день, когда она рассказала всё целиком, — спокойно, подробно, и вот это спокойствие было хуже всего.