Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 161 – Ласковый Звездочет

Он всё ещё работал.

Я показал четыре пальца.

Их было пять, и он это, скорее всего, знал не хуже меня, — а я хотел посмотреть, знает ли.

Он посмотрел на мою руку. И поправил.

Не задумываясь, без всякого торжества, тем движением, каким поправляют человека, обсчитавшегося на рынке: разогнул мне пятый палец и отпустил руку.

Значит, он знал, сколько их придёт. Знал ещё неделю назад, сидя связанным в загоне, и ни разу мне этого не сказал, потому что я ни разу его об этом не спросил — я спрашивал «сколько лодок у вас», а надо было спрашивать «сколько придёт сюда».

Всё это долго время я учился задавать вопросы и в последнюю ночь опять задал не тот.

Потом он развёл руками, насколько позволяла верёвка, и сказал ещё фразу.

Кинта со мной не было. Я разобрал два слова из шести: «много» и «ваш».

Я так и не узнал, что он сказал.

Я потом трижды спрашивал у Кинта, как это могло звучать целиком, и Кинт трижды давал разные варианты, и все были правдоподобные.

«Много для вашего острова».

«Много ваших».

«Много — это ваше слово».

Я склоняюсь к первому. Но я не знаю.

Из всего, что я не понял на том острове, эта фраза — единственная, которая до сих пор иногда всплывает.

Я не стал его убивать.

Я велел старикам оставить ему воды на четыре дня, вытащить лестницу и уходить на посты. Оба.

Я объяснил им, где яма, и заставил повторить своими словами — привычка, — и сказал: если через четыре дня я не приду, придёт кто-нибудь другой.

Один из них спросил: а кто? Я сказал: кто-нибудь.

Он и пришёл. Через шесть дней.

Перед рассветом я обошёл посты в последний раз.

Двадцать два поста. Я знал их наизусть и всё равно обошёл, потому что руки надо было чем-то занять.

Спрашивал у каждого одно и то же:

— Что делаешь, если удержать нельзя?

Отвечали все.

На девятом стоял Ханну.

Один из четверых, что сидят при Амассе по очереди. Тот самый, с широкой добродушной мордой, который дважды наливал мне воды сверх нормы, когда никто не смотрел, и которого я месяц держал в списке подозреваемых из-за замотанной руки.

Он ответил мне лучше всех двадцати двух.

Он не стал повторять формулу. Он развернулся, показал рукой на свой проход, потом на соседний, потом наверх, на террасу, и сказал: если тут не удержу — иду туда, потому что оттуда видно оба; а если и там нельзя — к воде, и тогда пусть меня сменят двое, потому что один этот угол не держит.

Я такого не проговаривал. Он это додумал сам.

Я стоял и слушал его в предрассветной темноте и очень отчётливо понимал, что месяц следил за левым предплечьем человека, который сорвался на камнях за козой, и что он всё это время просто был лучше остальных.

Я ему этого не сказал. Я кивнул и пошёл дальше.

На двадцать первом было не так.

Двадцать первый — верхний, у самого обвода, над проходом к источнику. Там стоял мужик лет сорока из дома Акарру, и он ответил мне правильно, слово в слово, и добавил в конце то, что я к тому времени слышал по десять раз на дню:

— Курса сказал.

Он это произнёс не мне в лицо, а куда-то в сторону, как произносят не свои слова, а формулу.

А потом сказал ещё одну вещь, которой я не ждал.

Он спросил, надо ли ему стоять до утра или его сменят.

Я спросил: кто сменит?

Он пожал плечами и сказал, что ночью приходили от хозяина и что-то говорили, и он не понял что, и решил, что понял.