Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 160 – Ласковый Звездочет

И вот это и есть самое страшное во всей истории.

Не то, что я отдал приказ. А то, что последний нормальный разговор в жизни человека был про кофе, которого он налил себе четвёртую кружку, потому что одному пить неудобно.

Я потом пять лет пытался вспомнить из того вечера хоть что-то важное.

Там нечего вспоминать. Все последние разговоры такие.

Перед входом в воду мы проверяли связь.

Это делается всегда, по форме, и в тот раз это было последнее, что мы друг другу сказали.

— Ёрш, слышишь?

— Слышу.

Я сидел на каменной стенке чужого острова и держал в голове все пять часов целиком — термос, клапан, «нет» и перчатки, — а рядом сидела женщина, которой я всё это только что уложил в восемь фраз.

Тисса взяла меня за руку.

Это вышло не сразу и не вдруг: просто в какой-то момент её ладонь оказалась на моей, и я не убрал.

Мы просидели так, наверное, час. Ничего не случилось.

Я не буду тут ничего придумывать: ничего не случилось, и не потому, что мы были благородные, а потому, что оба знали, что через несколько часов начнётся, и потому, что человек, который в такую ночь начинает что-то новое, — это человек, который на самом деле прощается.

А прощаться мы оба не хотели.

Она сказала одну фразу перед тем, как мы пошли вниз. Она сказала:

— Не отдавай Ниссо.

И потом добавила ещё три слова, и я их разобрал, и они были не про Ниссо.

— И себя тоже.

К пленному я поднялся под утро, часа в четыре.

Он сидел в яме под подпорной стенкой на южных террасах — в старой каменной цистерне без воды, глубиной метра в два с половиной, с одним входом сверху. Двое стариков наверху, вода и еда.

Я велел спустить лестницу и слез.

Он не спал.

Сидел у стенки, в темноте, и, когда я спрыгнул, поднял голову.

Я сел напротив.

Я к нему не за сведениями пришёл.

Сведений у него больше не было — за неделю я вынул всё, что он знал, и он это отдал охотно, потому что отдавал не мне, а счёту.

Я пришёл потому, что через два часа начнётся, и потому что человек в яме — это человек, о котором я забыл бы, а забывать таких нельзя.

Мне надо было решить, что с ним делать.

Вариантов было три, и все плохие.

Убить. Разумно. Один человек, одна минута, и он не докричится и не расскажет. Акар предлагал это неделю назад, и доводы у него были верные.

Оставить как есть. Двое стариков наверху — это двое, которых нет на постах. И если завтра всё пойдёт скверно, про яму на террасах вспомнят в последнюю очередь, и он там просто умрёт от жажды, медленно, что хуже всего остального.

Отпустить.

Я сидел напротив него в темноте и разбирал третий вариант, и он был идиотским, и я его всё равно разбирал.

Отпустить — значит отдать им человека, который знает про канаты, про плавучую линию, про пращников на террасах и про то, что варда в Ниппе.

Это не «риск». Это гарантированный проигрыш.

Я это понимал и всё равно сидел и думал.

Он заговорил первым.

Сказал что-то короткое. Я разобрал одно слово: «утро». Я кивнул.

Он спросил ещё — я не понял, попросил повторить, он повторил медленнее, и я собрал.

Он спросил: сколько лодок.

Я засмеялся.

Первый раз, наверное, за трое суток.

Человек сидит в яме на глубине два с половиной метра, в чужой земле, за сутки до того, как его, скорее всего, зарежут, — и спрашивает, сколько пришло лодок. Ему было интересно.