Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 142 – Ласковый Звездочет

— Договориться не успеем.

Второе.

Я сказал это медленно.

— Я не хозяин.

Показал на Акара.

— Он хозяин.

Двор загудел. Я поднял руку и договорил.

— Дайте мне от лодок до лодок.

Показал: пришли — ушли.

Третье.

— Потом судите всех.

Я сказал это, глядя на круг старших, и ребром ладони отрезал по воздуху.

— Меня тоже.

И сел.

Вот и вся моя речь.

Двадцать два слова и четыре жеста. Я собирал её шесть дней, я выучил её наизусть, и я до сих пор считаю, что это была лучшая моя работа на том острове.

Не потому, что красиво.

Потому что я не потребовал ничего, что нельзя было бы отдать.

Я не просил власти. Я не просил источник. Я не просил их предать своего хозяина, с которым они прожили жизнь и с которым будут жить дальше.

Я попросил одни сутки.

Одни сутки человек отдаёт легко.

Решило молчание.

Круг старших сидел у стены — восемь человек, главы домов, и за всё собрание они не сказали почти ничего, потому что тут так и положено.

Акар обернулся к ним.

Он не спросил вслух. Он просто повернулся, и все поняли.

И семеро из восьми смотрели не на него.

Они смотрели на восьмого.

Седой, сухой, с плоским обветренным лицом. Тот самый, который в первый день сидел на корточках у воды и поднял два пальца, останавливая занесённое надо мной древко.

Тот, у кого под воротом рубахи белели четыре старые заплывшие линии и на кого никто из восьми не скользил взглядом. Он не встал.

Он не сказал ни слова.

Он просто очень медленно, не поднимая глаз, повернул голову в сторону. Один раз. Влево.

Тем самым движением, которым отказывают у воды.

Акар посмотрел на него секунды три.

Потом отвернулся и пошёл к своему дому, и двор перед ним расступился, и он ни на кого не посмотрел.

Кинт подошёл ко мне и разрезал верёвку.

Потом снял с плеча копьё и протянул.

Копьё было не такое, как остальные. Древко тёмное, отполированное руками до блеска, с обмоткой у середины, и наконечник не наш — медный, короткий, с четырьмя заклёпками.

Копьё старшего лодочника. То, которое передают.

Он держал его горизонтально на двух ладонях и смотрел мимо меня.

Я взял — и на второй секунде понял, откуда я знаю эту работу.

Двенадцать дней назад я снял с утонувшего человека пояс, а с пояса — медный кинжал. Короткое лезвие, четыре заклёпки, тот же способ посадки, та же кривоватая расклёпка с одного края.

Я держал в руках предмет, который тут передают из рук в руки как знак старшинства, — и он был сделан теми же руками, что и нож человека, который приходил его владельцев считать.

Я показал Кинту заклёпки и спросил одним словом: откуда.

Он пожал плечами и ответил тоже одним:

— Оттуда.

Двор молчал, и в этом молчании было слышно, как кто-то плачет у стены — та самая женщина, которую всё ещё держали под руки.

Я потом узнал, что старика зовут Вирро.

Спросил я в тот же вечер, у Кинта. Он удивился, что я не знаю.

Я называл его про себя Старшим.

Ниссо хватились через час.

Он не мог уйти сам. Он ходил с палкой шагов десять и садился белый; до бухты ему было часа полтора, и то с остановками.

В доме его не было. У стены, где он сидел со своими камешками, камешки были рассыпаны — не разложены по кучкам, а рассыпаны, как рассыпается то, что задели ногой.

Палка лежала у порога.

Тисса выбежала во двор и закричала.

И вот тут посёлок сорвался наконец по-настоящему — не от собрания, не от Тавво, а от того, что пропал мальчишка со сломанной ногой.