Книга Искатель, 2012 № 12, страница 80 – Василий Ворон, Журнал «Искатель», Татьяна Косова, и др.

Птиц читал журнал за журналом и не мог отделаться от ощущения, что разговаривает с живым Димычем. Его словечки, его мысли, его ирония и даже подчас едкость так и сочились из текста, светились в нем, жили. И снова на Птица накатила безысходная тоска, но он продолжал читать, потому что остановиться не мог. Он прочитал все его публикации, потом разворошил рукописи, найдя еще несколько вещей — с десяток ранних новелл и два новых рассказа. Прочитав и их и поняв, что чудо общения с другом безвозвратно утеряно, Птиц заплакал прямо над последней страницей последней рукописи. Слезы капали на машинописные строчки, а он все плакал и плакал — тихо и неудержимо, расставаясь с Димычем только сейчас и оплакивая то, что ушло вместе с ним.

Не зная, как и чем жить дальше, чувствуя обугленную дыру в том месте, где у него было сердце, Птиц продолжал читать книги из библиотеки Димыча, и это давало ему силы просыпаться по утрам, ходить на работу, общаться с людьми, общения с которыми он не хотел, и снова засыпать вечерами без водки, к которой он не смел прикоснуться, все еще слыша Димыча, распекающего его за слабоволие и пьянство.

Исторические книги Птиц не тронул, не проявив к ним никакого интереса, а взялся за философию и религиоведение. Он знакомился с трудами Шопенгауэра и Ницше, Канта и Грофа, Лосева и Торчинова, порой забывая о действительности, а потом едко над ней посмеиваясь.

Однажды Птиц обнаружил у себя в почтовом ящике, в котором давно появлялись только надоедливые рекламные листовки, письмо. Это был уже знакомый ему стандартный бланк из журнала, на котором сообщалось, что «к сожалению, ваши стихи нам не подходят». Сначала он не мог понять, каким образом его стихи попали в редакцию, а потом вспомнил слова Димыча, когда-то произнесенные им: «Этим нужно поделиться с людьми», и его предложение заняться их рассылкой по редакциям. Грустно усмехнувшись, Птиц подумал: «Вот видишь, дружище, моя писанина людям не нужна». И вскоре забыл о письме.

А через некоторое время ему позвонили из журнала «Октябрь», сообщили, что несколько его стихотворений будут опубликованы в одном из ближайших номеров, и попросили немного рассказать о себе. Птиц растерялся. Ему было наплевать, напечатают его когда-нибудь или нет, и он буркнул, что сообщить о себе ему нечего, на чем разговор и закончился. Позднее ему снова позвонили и предложили заехать за авторскими экземплярами и некоторой суммой денег. Он заехал. Деньги оказались небольшими, а в нескольких номерах журнала он обнаружил свои стихи, которые когда-то писал Еве. На него обрушилась депрессия, он сорвался и несколько дней пил, не появляясь на работе. С трудом выйдя из запоя, он зарекся иметь дела с журналами и снова вошел в обычную колею своих серых будней.

Несколько месяцев ему продолжали приходить бандероли с книгами для Димыча. Он забирал их с почты и, сидя над новенькими томами, тихо стонал от боли и одиночества.

Среди книг Димыча, рядом с переводами из Упанишад, даосских и буддийских трактатов и иных трудов, Птиц нашел и Библию. Она пестрела, как и другие подобные издания, множеством закладок. Птиц взял толстый том в руки, раскрыл для начала наугад и сразу уперся взглядом в подчеркнутый рукой Димыча фрагмент. Это было из «Книги Иова», и стих, сопровождаемый чернильным отчерком Димыча, гласил: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Птиц перечитал его снова и вдруг словно бы проснулся. И тут же понял, что порог, который он обнаружил недавно, только что им преодолен.