Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 445 – Мэн Сиши

Все в этом мире различно, однако всегда найдутся и сходства. Взять хотя бы того танцора, чье выступление Шэнь Цяо только что наблюдал. Тот одновременно чертил иероглифы и танцевал, и, несмотря на то что находился среди шумного рынка и всего лишь давал уличное представление, чтобы заработать на жизнь, он как будто ничуть не стремился снискать благосклонность зевак. Наоборот, он всем сердцем отдался своему делу, вложил в танец всю душу. Пляскам Западного края присуща безудержность и дерзновенность, тогда как каллиграфии – трепетность и тщательность. Объединив эти два искусства, он создал удивительную гармонию твердости и мягкости. Зрители, пожалуй, просто сочли бы его движения необычными, но Шэнь Цяо уловил суть, и его посетило озарение – новое искусство меча.

Меч его взлетал и опускался, свет меча падал то вдоль, то поперек. Была зима, листья уже все облетели, природа увяла, но человек с мечом сметал и очищал все на своем пути, то и дело разворачиваясь в разные стороны. Порой он был как весенний ветерок и благодатный дождь, мягок и гибок, точно ничто не сдерживало его, порой становился беспощаднее ваджры и свирепее урагана.

В нем были и ласка весеннего солнца, и чистота летней луны.

Шелест опадающей листвы на осеннем ветру и шорох сухой травы холодной зимой, скрытой от глаз, но невредимой.

Прозрачные реки и высокие горы, полноводные Яньцзы и Ханьшуй – во всем пребывает одухотворенность и полная гармония с природой.

Сияние то отдалялось, то приближалось, то вдруг темнело, то прояснялось. Человек, строен и строг, как журавль, то стоял с легким станом, то готов был вот-вот взлететь.

Сердце едино с мечом, меч един с человеком. Граница между ним и миром стерлась, все стало прозрачно и понятно.

Сухие деревья вокруг, казалось, были во власти того же чувства. Один за другим повалились сухие стволы под действием «ци меча», она пробивалась сквозь когда-то замерзшую твердую землю, и следы ее были то глубже, то мельче, то длиннее, то короче. «Ци меча» потревожила и мертвые листья, наперебой срывая их с ветвей, но те не опускались на землю, а кружились, подхваченные ею.

Вдруг острие меча задрожало, и сухие листья будто тоже задрожали вместе с ним, а потом все вместе понеслись вперед так стремительно и с такой силой, что вонзились в ствол дерева, стоявшего от них на расстоянии больше чем в три чжана, не оставив свободного места.

Мастера боевых искусств нередко в сражении вливают истинную ци в лепестки или листья, чтобы поразить противника, но тот, кто рассеивает листья с помощью меча, вышел на совершенно новую ступень.

Меч Скорбь гор и рек тихо гудел. Казалось, он дрожит в одном ритме с настроением хозяина. В нем крылось величие гор и рек, грохот бури и накатывающих волн. Свет меча не слепил глаза, но обволакивал клинок тонким слоем и казался ласковее, чем раньше. И этот свет следовал за каждым помыслом Шэнь Цяо, то появляясь, то пропадая, то усиливаясь, то ослабевая.

Выполнив все сочетание ударов, Шэнь Цяо вложил Скорбь гор и рек в ножны и выпрямился. Он не торопясь выдохнул. Волнение в его сердце еще не до конца улеглось, кровь прилила к середине груди, и он чуть не исторг ее.

Он понимал: это из-за того, что он еще не вполне прочно овладел пределами «сердца меча». Его внутренней силы еще не хватало, чтобы управляться с ударами, а потому «ци меча» обратилась против него самого.