Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 381 – Мэн Сиши

Тем не менее ни один мускул на лице Шэнь Цяо не дрогнул.

— Чжанцзяо Юй изволит шутить: я уже не ученик Сюаньду, так как я могу туда вернуться?

Юй Ай на это несколько рассердился:

— Я не приказывал изгонять тебя из школы! Ты по-прежнему числишься среди учеников Сюаньду. Или ты вздумал отказаться даже от собственного учителя?

Шэнь Цяо покачал головой.

— Кажется, вы неправильно меня поняли. Я ученик Ци Фэнгэ, и ничто этого не изменит. Но после того, как вы сговорились с Кунье, отравили меня, дабы я проиграл поединок на пике Полушага, захватили пост настоятеля-чжанцзяо и объединились с тюрками, для меня гора Сюаньду – уже не та обитель, которую я знал. В вашем приказе больше нет надобности – я и сам не признаю себя учеником горы Сюаньду.

Все эти невероятные откровения, способные ошеломить любого, Шэнь Цяо сообщил по-прежнему ровно, даже безразлично, отчего те подробности его падения, о которых прежде не знал никто, зазвучали еще более внушительно. Никто в цзянху и не подозревал, что кроется за падением Шэнь Цяо с пика Полушага. Узнав, что это сговор, многие мастера опешили. А когда опомнились, зал вновь наполнил шум и гам.

Юй Ай тоже никак не ожидал, что именно сейчас Шэнь Цяо решит уличить его, отчего лицо ложного настоятеля побагровело. Однако вовсе не от стыда, а от злости.

Конечно, никаких доказательств у Шэнь Цяо не было, и, что бы он ни сказал, на Юй Ае это никак бы не сказалось, однако тот все равно чувствовал себя так, будто с него разом сорвали всю одежду. Тем не менее он подавил гнев и спокойно попросил:

— А-Цяо, вернись со мной.

— Всей Поднебесной известно, что тюрки злобны и коварны. Как говорится, у волка и сердце волчье – жадное да жестокое, – неумолимо, но в то же время нарочито спокойно продолжал Шэнь Цяо. – В погоне за положением и славой ты надеешься уговорить тигра отдать свою шкуру и ради безумства готов увлечь за собой всю гору Сюаньду. Пока что я не в силах препятствовать тебе, но это не значит, что я молча одобряю твои свершения и готов барахтаться с тобою в грязи.

— Ты… – задохнулся от вновь вспыхнувшего гнева Юй Ай.

— Если уж на то пошло, то я прошу всех присутствующих засвидетельствовать: я как тот, кто унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ, объявляю, что отныне ты не его ученик, а мы с тобой не имеем друг к другу никакого отношения. Пусть каждый пойдет своей дорогой.

Казалось, Шэнь Цяо совершенно не волновало, какую бурю поднимут его слова. Не меняя бесстрастного выражения лица, он все стоял перед обидчиками, и его даосское одеяние под плащом так и реяло само собой. Облик его был грозен, но не гневен. Отчего-то в обманчиво безобидной красоте этого скромного человека угадывалось желание справедливо обличить зло, и смотреть на него такого было попросту невыносимо. Шэнь Цяо отчего-то напоминал меч, показавшийся из ножен, но так и не вынутый до конца. Но даже так видно, сколь острым окажется лезвие.

Пережив первый испуг, Юй Ай пришел в бешенство.

— Да как ты смеешь! Учитель уже давным-давно умер! Как можешь ты говорить от его имени?!

— Я один остался подле учителя, когда тот умирал, – ответствовал Шэнь Цяо. – Я один принял его рясу и патру. Моя воля – его воля! До сих пор я безмолвствовал, поскольку ставил интересы горы Сюаньду выше своих собственных, не желая, чтобы наша обитель погрязла в распрях и смуте. Однако ты, пользуясь моим безмолвием, заходил все дальше и дальше. Наконец ты охотно принял от тюрок титул, стало быть, пошел против чаяний и намерений нашего учителя. От его имени я изгоняю тебя!