Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 289 – Мэн Сиши

Большая рука легла на голову ребенка и мягко погладила. Ладонь, теплая и сухая, согревала малыша, что ласковое солнышко.

— А наш А-Цяо – самый милый.

Его ответ очень понравился ребенку, и, чуть смутившись поначалу, он все-таки не сдержался и радостно заулыбался во все личико.

Вдруг теплая рука пропала, а вместе с ней и большой добрый человек. Мир ребенка треснул и разошелся осколками.

Перед ним снова возникла гора Сюаньду, но уже переменившаяся.

И если уж виды Сюаньду не остались прежними, отчего же не перемениться ее обитателям?

Малыш, который прежде носился за Шэнь Цяо, требуя, чтобы тот называл его шисюном, теперь вырос взрослым мужчиной с него ростом. Стоя перед ним, он с болью и горечью вопрошал:

— Послушай меня, шисюн, никто не жаждет совершенного уединения и полной отрешенности. Несомненно, школа Сюаньду – лучшая среди даосских, и мы в силах поддержать просвещенного государя, чтобы с его помощью распространить наше учение по всему свету. Так зачем нам уподобляться отшельникам, сидящим в глуши? Почти все на горе Сюаньду пришли к этому выводу. Противиться лучшей доле? Не слишком ли наивно, шисюн?!

Неужели шиди прав и он слишком наивен? А ведь ему всего-то хотелось жить и защищать обитель, оставленную в наследство его учителем и несколькими поколениями настоятелей до него. Хотел уберечь гору Сюаньду от пожара войны и смут, отвести от соучеников интриги вольницы-цзянху. Неужели в своих чаяниях и намерениях он ошибся?

Вдруг кто-то ответил на его горькие мысли:

— Да, ты ошибся. В том, что недооценил других. Счел, что другие, подобно тебе, не имеют ни желаний, ни устремлений, а довольствуются лишь тем, что есть. Так ведь? Человек от природы зол, и родственные чувства и дружбу он не так уж и чтит. А ежели встанешь на чужом пути к выгоде, от тебя избавятся без колебаний. Разве до сих пор ты этого не понял? – С твоей наивностью долго не протянуть. Да и без горы Сюаньду, без ореола вечной славы почтеннейшего Ци Фэнгэ ничего собой не представляешь и ни на что не способен.

— Да только я не нуждаюсь в «друзьях». Лишь к тому, кто станет мне достойным противником, я буду относиться как к равному. А ты уже безнадежен.

— Ты разрушил собственные меридианы, решил сжечь за собой все мосты и покончить с собой?! Безумец!!! – истошно завопил кто-то, после чего чужие голоса в его голове разом умолкли.

Следом его будто бы вернули в самое начало, выкинули в совершенную пустоту. Страшная боль терзала все тело. Отчего-то казалось, что мириады муравьев вгрызаются в его плоть, а кости пилят тупым ножом. Прежде он мнил, что умеет терпеть боль, однако эта была до того чудовищна, до того невыносима, что нельзя не выть, нельзя не стонать, нельзя не рыдать. Хотелось схватить острый меч и пронзить себе сердце, лишь бы прервать эту бесконечную муку.

Но то, что ему казалось воем, криками и плачем, по-видимому, слышалось другим не громче комариного писка.

Из темноты его вырвал тихий голос, звучащий как будто издалека:

— Господин Шэнь, вы очнулись?

На деле же некто говорил прямо ему в ухо, только Шэнь Цяо, получив столь тяжкие внутренние повреждения, не мог его как следует расслышать. Разумеется, он попытался ответить, хотел заговорить, но не смог, и в конце концов ему удалось лишь шевельнуть пальцем.