Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 265 – Мэн Сиши

— Только ты один таков, – холодно возразил Янь Уши. – И скольких ты в силах спасти? Одного-двух, не более. В мире полным-полно обездоленных детей, однако ты спокойно проходишь мимо. А теперь печалишься об одном. Разве это не лицемерие?

— А если… эпоха смут и войн завершится? Поднебесная объединится под властью одного правителя, и тогда подобных несчастных и обездоленных станет гораздо меньше? – вдруг обратился к Янь Уши даос. – С установлением нового порядка удастся спасти не одного и не двух, а целые тысячи, верно?

Янь Уши не стал затруднять себя ответом. Вместо этого он отошел в сторону, выставил ладонь в подобии лезвия и направил в нее внутреннюю ци. Взмахнул – и в мгновение ока под ближайшим деревом возникла безупречно ровная четырехугольная яма достаточной глубины, чтобы стать могилой. Увидев, что он сделал, Шэнь Цяо невольно улыбнулся и сердечно поблагодарил:

— Спасибо.

Он поместил мертвое дитя в яму и тоже взмахнул рукавом – земля, повинуясь направленной ци, все мигом засыпала, а после сама разровнялась. Никакого надгробия Шэнь Цяо не поставил: в то лихолетье все пустоши были усыпаны мертвецами, и всякий раз, когда кто-то ставил какую-либо примету, она неизбежно привлекала разорителей могил, надеющихся поживиться хоть чем-нибудь в захороненных вещах. Шэнь Цяо не хотел, чтобы кто-либо осквернил могилу несчастного ребенка.

Покончив с этим скорбным делом, Шэнь Цяо и Янь Уши двинулись дальше и вскоре добрались до столицы. Как оказалось, городские стены разделяли два совершенно разных мира.

Об императоре Северной Ци, Гао Вэе, сказывали, будто бы он, прознав, что его страну наводнили бездомные скитальцы, гонимые неурожаем и голодом, на их счет ничего не приказал. Зато распорядился построить в столице, в Пестром саду, нищую деревеньку, повелел служанкам и евнухам нарядиться бродячими торговцами и путниками, а сам облачился в одежды нищего и, желая развеять скуку, принялся изведывать, каково же это – вести жизнь попрошаек. И оттого-то, когда жители Ечэна между собой заговаривали о Пестром саде, их лица вовсе не светились восторгом или восхищением, зато на устах появлялась многозначительная усмешка, понятная всем, ведущим беседу.

И такие же странности проявлялись во всем, чего ни коснись. Все обитатели столицы знали, что Северная Чжоу вот-вот подойдет большим войском к их границе, однако жили себе припеваючи, и в Ечэне по-прежнему царил вечный праздник. С тех пор как Шэнь Цяо в последний раз бывал здесь, ничего толком не изменилось. Всюду вопиющая роскошь: превосходные кони, богато украшенные повозки; куда ни кинь взгляд – золото и серебро. На каждом шагу пестрят разноцветные одеяния: парчовые пояса, шелковые юбки и длинные рукава так и реют на ветру. В каждой прическе – россыпь нефритовых шпилек, и всюду разливается тонкое благоухание. Таков был город Ечэн, столица империи Ци, город славы и почета, богачей и знати.

Оказавшись в Ечэне впервые, иной путник, пожалуй, и не заметил бы на его чистых улицах бедняков. А может, и вовсе бы устыдился своего вида, почувствовал себя по сравнению с этим кричащим богатством и пестротой совсем жалким и ничтожным. Однако знающий человек мог приглядеться к закоулкам и тут же обнаружить, как и везде, простолюдинов в бедной одежде, столь чуждой царящей повсюду роскоши.