Книга Мизанабим, страница 44 – Дарья Райнер

— Какую историю хотите услышать первой? Весёлую или грустную?

— Грустную.

— Хорошо. Но предупреждаю: она разобьёт вам сердце.

Незнакомец зачерпывает из фонтана горсть воды: капли стекают вниз, рисуя дорожки на белом мраморе, и Эула вновь удивляется странной встрече. Правда, недолго.

Она знает, с чего начать.

Умбра сидит на бортике фонтана. Щурится, глядя на струи воды; на щеке остаются брызги. Правый рукав насквозь мокрый.

— Ну что, сказка или песня? – Подруга шелестит камешками, готовая раскинуть кодолы по первой просьбе. Шутки ради, конечно. Все предсказания Эула сочиняет на ходу. Язык у неё подвешен так же хорошо, как у Карпа, а фантазии и того больше. Среди девочек «Бирюзовой лилии» она неприкасаемая из-за своего уродства. Но по правде – у неё красивые глаза. Умбра знает. Она любит смотреть в молочно-белые радужки. Любит осторожно касаться щеки: старые шрамы не болят. Эула говорит, ей просто щекотно.

— Давай сказку. Про городской совет и нутряков. Что будет дальше? После Латунки?

Подруга кривит рот.

— Не могла чего повеселее придумать?.. Ну ладно. Будет тебе сказка про белого бычка, которого закололи к празднику Жнивья. В его собственном доме, говорят, между полуночью и первым набатом. Нашли судью Гэлина в луже собственной крови. Без сердца. Думают, что орудовал знающий. Хирург. Не просто грабитель – из кабинета ничего не пропало, – а приезжий врач. Тот самый, – она понижает голос до шёпота.

Умбра ёжится, отодвигаясь на край. Неугомонные капли бегут по плечу. Можно бы уйти, но эта площадь и фонтан принадлежат Эуле. На другое место она не согласится.

Да и заняты другие.

Во Внутреннем Кольце свои законы. Местные банды считают себя лучше внешников. Чище, правильнее. Они другим не ровня, и всё потому что родились ближе к Рассветным башням и Уделу Боли.

Пережиток прошлого.

— Вот как, значит. Тот самый, – повторяет Умбра.

Чужак, чьего имени никто во Внешнем круге не знает, и все кличут просто – Враг.

Тот, что закрыл Латунный квартал, отрезав сотню домов от остального города, как затронутый плесенью ломоть от пирога. По его совету подписали приказ, и теперь намалёванное белой краской слово «Карантин» украшает ворота. Под ним – навесной замок и крепкие цепи.

Если гниль затронула хлеб – рано или поздно сожрёт целиком. Умбре приходилось есть всякое: чёрствое, горелое, превращённое в сухарь. Но гнилое – никогда, это через себя переступить. Корку можно срезать или отковырять ногтем, но если грибок добрался до мякиша…

Латунный квартал был южной коркой Клифа.

Мост над каналом поднят: никто не попадёт внутрь.

И не выйдет.

Не увидится с родными.

И завод закрыт. Коробки с провизией оставляют за створками, но этого мало, на всех не хватает. Совет латунников уже похоронил: зачем тратить то, что пригодится живым? А что происходит по ту сторону – им неважно. Крики доносятся, но чаще – тишина. И дым вьётся, улетая к небу – чёрный, с седыми перьями, – пока костры не догорят. Заражённых жгут, как день понятно. Хорошо, если не заживо. От страха люди теряют рассудок, а миножья хворь, по слухам, отбирает остатки разума, превращая людей в бессловесных. Хуже зверья.

Доволен Враг? Кто знает. Быть может, изобретёт новые меры, если не окажется за решёткой. Да и кто судить будет?..