Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 253 – Екатерина Звонцова

А впрочем, Окиду он бы просто не знал. А она не знала бы его и не стала бы тем, чем стала.

Что, если она с ним прямо сейчас? Если убивает…

Джуни! Мэзеки! Отец, мама!

Асагао вскочил и заметался. Он налетал на вазы и кадки, налетел на стол для чая и стол для бумаг, ринулся к запертому окну и стал молотить кулаками в него. Больше он не пытался убедить себя в своих силах и способностях, больше он не искал выхода, понимая: его нет, нет оружия, нет запасных дверей и тайных ходов, нет никого, чей рассудок можно чем-то опутать и кого можно направить к собственной цели.

И больше он не винил дядю. Такого сильного. И не справившегося.

Плотный ставень вдруг с треском разлетелся от простого удара кулака, и Асагао отпрянул. Пасмурный свет показался ослепительным, а потом полыхнул красным и пахнул кладбищенской сыростью. Нет. Это не кулак разбил старую древесину в щепки.

Амидэри, незнакомо огромный, разинул клюв и закричал так, что трещины побежали и по остаткам ставня, и по стенам. Сидящая на его спине Отоки улыбнулась и помахала окровавленной рукой.

Сила растекалась по жилам с кровью, и Ичи больше не сопротивлялся. Он слышал треск костей Окиды, пока легкий, видел, как она дергается, задирая голову в попытках схватить немного воздуха. Глаза расширились от боли. Из всех ран и ссадин обильно сочилась кровь. Но она, конечно, помнила о единственном, что можно делать, когда мадзи уже дернул тебя вверх. Напрягала мышцы, не давала начать рвать их. Защищала внутренности и сосуды, пока еще могла.

Ичи всматривался. Никогда до того проклятого дня, когда волшебство украло прежнюю жизнь, он не использовал метку для убийств. Он вытаскивал корабли с мелей. Помогал удержать гигантских рыбин. Немного усмирял воды у берега и ломал скалы, мешавшие лодкам пройти. Даже раковины он не вскрывал силой, зная, что после этого моллюск погибнет.

Как умирала она, точнее, они, Ичи не запомнил. Он примерно знал, что обычно взбесившиеся мадзи сворачивают тем, кому не посчастливилось оказаться рядом, шеи, реже – ломают ребра, так, что те вонзаются во внутренности и превращают их в кровавое крошево. Что было сломано у нее? А у них? Он закопал их сам, но ничего не запомнил. Были ли тела поломанными?

— Господин Ру! – раздалось сзади.

Он не слышал.

Он чувствовал странное любопытство, с каким некоторые мальчишки – не он – отрывали ножки крабам, располовинивали червей или кидали на горячий песок живых мальков. Он чувствовал что-то еще, тяжелое, вязкое, смотря, как Окидины ногти скребут по скалам, пачкаясь в угле, уродуя журавлей. Она все задирала голову, глаза стали мокрыми от слез. Она шевелила губами, иногда пытаясь зацепиться за Ичи взглядом, но соскальзывая.

Он не ненавидел ее, совсем нет, им владела только боль. Ведь он благодарил богов за то, что встретил ее. За все шутки и выходки. За то, что протянула руку и не испугалась ничего, что о нем узнала. За то, что не оттолкнула, даже когда он решил, что присматривать за ней будет его долгом. За «С той нашей встречи я почему-то совсем перестала воровать».

Он не ненавидел ее и никогда бы не тронул. Но это была уже не она.

Это было воплощение всего, из-за чего он не желал, никогда, ни в один день предыдущей жизни, иметь что-то общее с власть имущими. А она дала одному из них себя забрать и отравить. И теперь Окида хрипела, дергалась. Еще немного – и ноги точно вывернутся под неестественным, чудовищным углом. На шее вздулись вены.