Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 251 – Екатерина Звонцова

Желтая Тварь ударил снова, и обожженное плечо вспыхнуло болью, еще резче. Камни под ногой посыпались, а на следующем шаге назад нога внезапно не нашла опоры. Кацуо поздно понял, что его загнали к краю плато.

Море зарокотало так, словно скучало по нему много лет.

Руки, дрожа, смяли письмо, но тут же Асагао очнулся, расправил исчерканный лист. Еще раз всмотрелся в иероглифы, часто моргая, пытаясь прогнать пелену слёз. Горе и ярость – хотя, казалось бы, он не должен был удивляться. Горе и ярость – хотя, казалось бы, он мог подготовиться к чему-то такому, еще не попав в плен.

А если бы он не был доверчивым дураком, возможно, что-то заметил бы еще до Братской Бойни. Хоть не стал бы принимать из ласковых тетиных рук малиновое пирожное в вечер накануне охоты, когда она навестила его после ужина и тепло сказала: «Я заметила, что ты грустный, и решила поднять тебе настроение». Наутро живот бы не скрутило, Рури была бы жива, а все остальные – в безопасности. Он бы увидел. Он бы помог. Он бы…

Он всегда верил, что от него зависит так много, сама тетя приучала его к этой вере, приучал отец и учителя. Теперь оказалось, что от него не зависит ничего. Он лишь ребенок.

Письма лежали рядом, прижатые к столу стеклом: отчаянная мольба дяди, гневный черновик тетиного ответа и ответ отправленный. В целом было похоже, что сюда – в личные покои Сати – дядя Юшидзу заходил несколько раз, оставил письма как напоминание себе о том, что действительно произошло в семье, но больше не сделал ничего. Все было в пыли. Ни один предмет, от скульптур богов до чайного столика, подушек, комнатных цветов в кадках, не разбит, не поврежден. Цветы даже политы. Неужели за ними дядя ухаживал сам? Что только происходило в его больной голове?..

Когда Асагао, окровавленного и едва переставляющего ноги, пригнали во дворец, дядя потащил его вниз, в темницы. Потащил сам, нелепо, унизительно, за руку – будто ребенка, укравшего с кухни то самое заветное пирожное. Баку-тай следовали на почтительном расстоянии сзади, точно распуганные волнами ярости от господина. Асагао плелся, оставляя такой красный след, что становилось жутко самому. Кровоточило потревоженное плечо, все еще немного капало кровью из носа, кто-то – Окида? – ухитрился в разгар боя пропороть ему и ногу, но он упрямо сжимал зубы, молча шел.

А потом что-то произошло.

У одной из тяжелых дверей, в сомкнувшейся холодной сырости, там, где углы стали пестреть пауками сразу нескольких цветов – серебристыми, белыми, черными – дядя остановился и грубо подтянул Асагао ближе. Тот вытер из носа кровь, задрал подбородок, чтобы не прятать глаз, и всмотрелся в обращенное к нему слишком желтое – желтое с серым – лицо.

— Что? – прохрипел Асагао и усмехнулся.

Дядя все молчал, а по лицу штормом ходили гримасы. Отвращение. Торжество. Злость.

Отчего-то вспомнился довольно дешевый, но неплохой спектакль, который еще до войны привозили в Красный Город арканцы. Что-то про мальчика-волшебника и сэнсея, который учил его, но ненавидел – потому что не добился когда-то сердца его матери и поссорился с отцом. Дяде, с которым они ходили туда вместе, понравилось.

— Ну давай. Скажи какую-нибудь пошлость в своем духе, скажи, что у меня глаза отца, – сплюнул Асагао, и гримасы вдруг сменились пеленой чего-то, слишком похожего на боль.