Книга Талигойская баллада. Пламя Этерны, страница 67 – Вера Камша

— Мастер, тебе теперь будет плохо видно. – Каннио счел своим долгом опекать обласканного анаксом художника и дальше. Человек-пес был прав: с места, где сидел Диамни, то, что творится у входа в катакомбы, не разглядеть. Проклятье, как же он не хочет идти и смотреть, а придется.

Художник торопливо вскочил, бормоча слова благодарности. «Пес» ловко подхватил треножник, и они перебежали к противоположному краю площадки. Оттуда и впрямь открывался отличный вид на черную, скругленную сверху дыру и распахнутые в обе стороны створки решетки – бронзовые рамы, забранные витыми прутьями, меж которыми могла проскочить упитанная кошка. Отлично! Сквозь такие щели пройдет не только меч, но и другие вещи. Те же сандалии с флягой. Только бы ночью здесь не выставили охрану, хотя не должны – Капкан Судьбы и так не выпустит свою жертву.

Во время зачтения приговора Ринальди пришлось повернуться лицом к братьям, Беатрисе, главам Великих Домов. Повелители Скал и Молний опустили головы, Повелитель Волн смотрел прямо перед собой, но на осужденного или поверх его головы, с того места, где находился Диамни, было не разобрать. Зато художник видел окаменевшее лицо Борраски, которому имя Скал сегодня пристало больше, чем откровенно тяготящемуся жутким зрелищем Надорэа. Будь Ринальди виновен, он вряд ли бы выдержал взгляд старого полководца, но эпиарх глаз не опустил. Вытерпел и художник, хотя больше всего на свете ему хотелось закрыть лицо руками. Сейчас мастер Коро – равнодушный сторонний наблюдатель, озабоченный лишь будущей картиной, его дело – пялиться на осужденного, и он пялился, а ликтор зачитывал приговор.

Беспощадные, нелепые в своей старинной витиеватости слова разносились над замершей под ясным радостным небом площадью. Усилившийся ветер швырялся пригоршнями белых лепестков, обдавая застывших смертных ароматом цветущих акаций и поздней сирени. Цветы были исполнены любви и радости, люди – ненависти и злобы.

Мастер Сольега смог бы это нарисовать – предвкушающую чужую агонию двуногую стаю, бело-лиловое цветочное море и одинокого узника. Сольега смог бы, Коро не сможет, он вообще не уверен, что, когда все закончится, вновь возьмется за кисть.

— В свой последний час, прежде чем ты останешься наедине со своими преступлениями, покайся пред оскорбленными тобой, упади пред ними на колени и моли о прощении!

Губы Ринальди Ракана тронула усмешка.

— Мне не в чем каяться. Я невиновен, но не могу этого доказать. Вы мне не верите, что ж, ваше право. Прощайте! Вы свободны от меня, я – от вас.

Четверо стражей шагнули вперед. Им надлежало сорвать с осужденного плащ, подхватить его под руки и, обнаженного, швырнуть в зев пещеры. Они честно собирались исполнить свой долг и наверняка бы исполнили, если бы подошли сзади, но обычай требовал другого. Ринальди был скован, однако взгляд тоже может стать оружием. Воины невольно отступили перед изумрудной молнией, а эпиарх, немыслимым образом извернувшись, сбросил траурный плащ, повернулся и, прежде чем стражи и зрители опомнились, шагнул в черный провал.

— Закрыть решетку, – слова Эридани были тяжелы, как привозимые с севера гранитные глыбы. Очнувшиеся исполнители бросились к створкам. Когда те сомкнулись, в пасти катакомб никого не было. Ринальди ушел во тьму, не оглядываясь и не дожидаясь, когда за его спиной щелкнет Капкан Судьбы.