Книга За храбрость!, страница 82 – Андрей Булычев

— Тепло, неужели дошли, – блаженно шептал, подставляя лицо солнцу, Лёнька. – Думал, уже вусмерть заколею. Как же хорошо-то, господи.

— Пошли, Лёнь. – Тимофей поднялся с нагретого камня. – Нужно лошадей напоить и обиходить. Вспомни, когда ты последний раз свою Марту чистил?

— Да нужна ей была в такой мороз чистка как собаке пятая нога, – проворчал друг и, закряхтев, поднялся на ноги. – Эй, Ваньки, пошли к коням! – крикнул он двум гревшимся неподалёку драгунам. – Быстрее дело сделаем – быстрее к ночёвке изготовимся.

Чайка с шумом втягивала в себя холодную чистейшую воду, только что набранную из горной речушки. Тимофей гладил её морду, и кобыла прядала ушами.

— Тоже утомилась, моя хорошая, похудела, – ласково приговаривал он, теребя чёлку.

— Всем хороша драгунская служба, да вот мороки в ней больше, чем в пехотной, – проговорил подставлявший кожаное ведро с водой своей кобыле Ярыгин. – И чего вот в кавалерию эту я загремел?

— Чем это тебе, Рыжий, кавалерийская служба плоха? – вскинулся Чанов. – Только недавно сам рассказывал, как в госпитале перед пехотинцами похвалялся, что ты верхом как барин ездишь, а они своими сапогами по земле топают.

— Да ведь и мы вона всё больше на ногах в этих горах ходим, – пожав плечами, ответил Степан. – Это уж кто за Кавказом в Рассеии службу на конях несёт, те да. Те всё больше в седле ездят, а я уже тут вторые сапоги на камнях стоптал. А самое обидное, мы в передовых всё время шли, дорогу всем в снегах торили, а теперь пехота с обозными уже у костров битый час валяется, а мы тут с лошадьми вошкаемся. Они все утром дрыхнуть будут, а нам опять лошадей поить и чистить. Ну обидно ведь!

— Так просись в пехоту, дурак, чего ж ты жалобишься?! – зло рявкнул Кошелев. – Тимофей Иванович, ты у нас бумаги горазд писать. Подай прошение на «гербо́вой» полковому командиру, пущай он этого олуха в мушкетёры отсель сплавит. А я свой гривенный на белоснежную «орлёную» для такого дела не пожалею.

— Дядька Федот, да чё сразу прошение?! – всполошился Ярыгин. – Я же просто так, с устатку это. Уже прям и пошутковать нельзя.

— Шуткуют по-другому, Стёпка, – заметил Чанов. – А у тебя обида и злость в голосе. Лошадей ты не любишь, общество, артель не ценишь. Когда чего делать надо в бою, норовишь за спиной всегда быть, отсидеться. Ленивый опять же. Когда в готовщиках очередных, так наша артель самая последняя ужинает.

— Люди просто так говорить не будут, Степан, ты слушай, слушай. – Тимофей вылил остатки воды из кожаного ведра и туго свернул его. – Всё справедливо тут было сказано. За лошадью хуже всех у нас в отделении смотришь. Сколько раз я уже потёртости под потником у неё находил? Подперсье с пуками как следует не затянуто, узда пасть рвёт. В шерсти мусор невычищенный. Два раза уже из-за тебя вахмистр выволочку устраивал. Вот дождёшься ты у меня! Может, тебя и правда в обозные сплавить? Будешь там мешки с фуражом таскать.

— Да за леность Савелий Иваныч с него три шкуры в нестроевых спустит, – хохотнув, сказал Блохин. – У него ведь там не забалуешь. Через полгода Рыжий поротый и с горбом ковылять будет.

— Братцы, ну ладно вам, ну вы чего? – с дрожью в голосе проговорил Степан. – Понял я всё, прощение просим. Ну куда же я без вас? Мы же с вами вместе в штыковую. Мы же из одного котла сколько ели? Виноват, чего уж там говорить. Поправлюсь.