Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 96 – Елена Львова

— Я сейчас не могу… — начинаю я.

— Можешь, — перебивает он. И опять спокойно, без давления.

Я поднимаю взгляд.

— Я не могу привезти ее в это, — говорю жестче. — В этот город. В этот ритм. В эту… жизнь.

Он кивает.

— Правильно.

Я замираю. Тело напрягается, будто перед прыжком.

— Тогда в чем вопрос? — спрашивает он.

И вот тут я понимаю. Вопрос не в ней. И не в Москве. Вопрос в том, какую жизнь я вообще предлагаю. Пальцы разжимаются, и я чувствую, как кровь возвращается в кончики, как отпускает напряжение, которое держало меня весь вечер.

— Марк, — говорит Роман уже мягче, — ты либо создаешь пространство…

— …либо предлагаешь ей втиснуться в твое.

Я медленно выдыхаю. Потому что ответ уже есть. В груди становится легче, будто кто-то убрал руку с ребер.

— Она не втиснется, — говорю я.

— Конечно, — усмехается он. — И слава богу.

Мы замолкаем на секунду. И в этой паузе я вдруг понимаю простую вещь: я не хочу, чтобы она «вписалась». Я хочу, чтобы было место для нее, для пацана, для кота, наконец. Для жизни, которую мы будем создавать вместе.

— Вот, — тихо говорит Роман, будто читая мои мысли. — Ты начинаешь думать правильно.

Кот на моих коленях мурлычет все громче. Я глажу его по спине, и этот простой, бытовой жест вдруг кажется самым правильным за весь день.

Телефоны вибрируют одновременно. Рука дергается, кот недовольно фыркает, перебирается на спинку дивана. Я смотрю в чат — Круг шести. Костя.

«Парни, у меня тут… весело. Я предвыборную гонку себе не так представлял.»

Я хмыкаю, и губы сами растягиваются в улыбку, несмотря на тяжесть в груди.

— У него веселье в самом разгаре, — говорю.

Пальцы сами набирают ответ: «Ты хотел служить народу, Кость. Так что, держись».

Роман откладывает телефон первым.

— Ладно, — говорит он, беря бутылку. — Пусть разбирается. У него голова на плечах есть.

Я киваю, и мы возвращаемся к столу. К водке, к огурцам, к картошке, которая уже остыла, но все еще волшебно пахнет.

Мы говорим о разном. О том, как Роман живет в моей квартире с лысым котом и соседкой Милой, которая, кажется, начинает его интересовать больше, чем выставка. О том, как я скучал по этому — по возможности сидеть с другом за столом и молчать, когда не о чем говорить, и говорить, когда молчать невозможно. О том, что Москва не изменилась, а я изменился.

Время течет медленно, тягуче, как тот чай, который я пил на ее кухне. Я чувствую, как усталость наваливается, как тяжелеют веки, как тело требует сна.

— Давай спать, — говорит Роман, замечая, как я тру глаза.

— Давай.

Спать идем под утро.

Я ложусь на диване. Тело гудит, мышцы ноют от напряжения этого дня, от смены часовых поясов, от всего сразу. Я вытягиваю ноги, и суставы щелкают — слишком долго сидел, слишком много думал.

Тишина. Ни Байкала, который скребется в дверь, ни Вани, который вбегает без стука, ни ее запаха, когда она проходит мимо с чашкой чая.

Я достаю телефон. Экран загорается, режет глаза, и я щурюсь, привыкая. Сообщений нет. Я не писал. Она не писала.

Я открываю чат, смотрю на ее имя. Пальцы сами ложатся на экран, дрожат чуть-чуть. Набираю: «Как вы?» Стираю. Набираю: «Скучаю». Стираю.

В груди тяжело, и я чувствую, как ком подкатывает к горлу от того, что я не знаю, что из этого правильно.

Кладу телефон на тумбочку. Экран гаснет, и комната погружается в полумрак.