Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 47 – Елена Львова

Мое солнышко.

Я выбираюсь из машины, открываю заднюю дверь, осторожно отстегиваю ремень и беру сына на руки. Он теплый, тяжелый, пахнет морозом, приключениями и тем особенным детским счастьем, которое не купишь ни за какие деньги. Головой утыкается мне в шею и что-то бормочет сквозь сон.

— Что, маленький?

— Мам… а дядя Марк… где?

— Дома, Вань. Спи.

— А почему с нами не поехал?

Я прижимаю его крепче и захлопываю дверцу машины ногой. Иду к крыльцу, проваливаясь в снег, стараясь не оступиться на обледенелых ступеньках.

— Потому что у него свой дом, малыш. У всех есть свой дом.

— А завтра… завтра мы к нему пойдем?

— Завтра я на работу, Вань. А ты в садик.

Ваня вздыхает так тяжело, будто я объявила не просто конец света, а полную и безоговорочную капитуляцию всего хорошего в этой жизни. Но глаза не открывает, только морщится и сильнее прижимается ко мне, ищет тепло.

— Я с тобой хочу… на работу… С дядей Марком…

Я усмехаюсь, заходя в дом. Укладываю Ваню на диван, помогаю раздеться. Комбинезон, сапожки, шапка, шарф, варежки на резинке — настоящий ритуал раздевания полярника после экспедиции.

Он уже почти проснулся, но глаза слипаются, и он трет их кулачками, смешно надувая губы. Такой беззащитный, такой родной.

Я натягиваю на сына теплую и мягкую пижамку со смешными морскими котиками. Потом чистые носочки, тоже теплые, шерстяные.

— Пора умываться и спать.

— Мам, я хочу писать, — заявляет Ваня.

Это святое. Отвожу.

Возвращаемся, я уже предвкушаю, как упаду в подушку, но Ваня останавливается посреди коридора и смотрит на меня трагическим взглядом.

— Мам, я хочу чаю.

Я смотрю на часы. Одиннадцать вечера.

— Вань, поздно уже для чая.

— Ну мааам, — его голос наполняется такой вселенской тоской, будто он не чаю просит, а последнюю надежду на счастье. — Я очень-очень хочу. Один глоточек. Маленький. Самую капельку.

Я вздыхаю. Ребенку нужно выговориться, и ему не обязательно знать, что я валюсь с ног, что глаза слипаются, а спина ноет. Он нагулялся, накатался, надышался, теперь энергия требует выхода.

— Пошли, — сдаюсь я.

Мы садимся за стол на кухне. Я завариваю слабый ромашковый чай — от него хотя бы спать хочется, а не бегать. Ваня ерзает на стуле, болтает ногами и выдает информацию потоком, как из рога изобилия.

— Мам, а почему дядя Марк на горке кричал? Ему страшно было? Взрослые же не боятся горок, да? А ты видела, как он смешно падал? Прямо в сугроб! Я тоже так хочу упасть, но ты не разрешаешь. А почему у него шапка съехала? У нас шапки теплые, а у него, наверное, московская, они там не такие, да?

Я делаю глоток чая и просто слушаю. Киваю, улыбаюсь, иногда вставляю «угу» и «наверное». Ваня не нуждается в ответах, ему нужно проговорить этот день, пережить его еще раз, закрепить в памяти все детали.

— Мам, а дядя Марк… он хороший?

Я замираю с чашкой у губ. Смотрю на Ваню через стол. Он смотрит на меня в ответ серьезно, как взрослый, ждет оценки.

— Хороший, — говорю тихо. И чувствую, как внутри эти слова отзываются теплом. Потому что это правда. Как ни крути, как ни защищайся, а он хороший.

Ваня кивает, удовлетворенный вердиктом, и продолжает:

— А он правда из Москвы? А Москва далеко? А там тоже холодно? А там есть Байкал?

— Наверное, нет.

— А он уедет в Москву?