Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 107 – Елена Львова

Когда мы возвращаемся к завтраку, блины уже остыли. Но все равно кажутся еще вкуснее.

Мы завтракаем не спеша. Он рассказывает, как выбирал дом, как три раза говорил «нет», пока не увидел тот самый. Я слушаю, смотрю на его руки, которые уже не сжимаются в кулаки, а спокойно лежат на столе. На его лицо, которое больше не кажется чужим.

— Ты правда купил дом с большим двором? — переспрашиваю я, хотя знаю ответ.

— И с деревом.

— Старым?

— Старым. Раскидистым. Весной будет шуметь.

Я представляю. Представляю, как Ваня бегает по двору, как я стою на крыльце с чашкой чая, как он возится в машине, и ветер треплет листву.

— Это запрещенный прием, — улыбаюсь я.

— Нет, — он берет мою руку, переплетает пальцы. — Это помощь в принятии решения.

Потом мы вместе едем за Ваней. Марк за рулем, я смотрю на дорогу. Снег закончился, небо чистое, бледно-голубое, почти прозрачное. Он включает печку, и в салоне тепло, пахнет его одеколоном и чем-то еще, своим.

— Волнуешься? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет, — отвечаю. — А ты?

— Ужасно.

Я смотрю на него. Он серьезен, пальцы сжимают руль сильнее, чем нужно.

— Он тебя любит, — говорю. — Ты ему нужен.

— Я знаю, — он делает короткую паузу, и я чувствую, как напряжение в салоне становится почти осязаемым. — Именно поэтому немного страшно.

Я смотрю на него. На его профиль, на скулы, которые заострились за эти недели, на руки, которые держат руль так, будто от этого зависит чья-то жизнь. На мужчину, который не боится признаться, что ему страшно. Не за себя. За нас. За Ваню. За то, чтобы не сделать больно.

Меня разрывает изнутри. Чувства к нему поднимаются откуда-то из самой глубины, такие огромные, что, кажется, не помещаются в груди.

Я кладу руку ему на колено, сжимаю.

— Ты справишься, — говорю. — Мы справимся.

Он переводит взгляд на меня, и в его глазах я вижу все, что не выговорить словами. Благодарность. Любовь. Решимость.

— Знаю, — говорит он.

И сворачивает к дому Галины Сергеевны.

У крыльца Галина Сергеевна держит Ваню за руку. Он вертится, оглядывается, и когда видит, как мы заходим в калитку, вырывается.

— Дядя Марк! — кричит он так, что, наверное, слышно во всем поселке.

Он бежит, спотыкаясь, проваливаясь в снег, размахивая руками. Марк присаживается на корточки, открывает руки. Ваня врезается в него, обнимает за шею, что-то кричит, смеется, и я вижу, как его маленькие пальцы вцепляются в куртку Марка.

— Дядя Марк! Дядя Марк! Ты приехал! Я знал! Я знал, что ты приедешь!

Марк обнимает его, прижимает к себе, гладит по спине.

— Я не мог не приехать, — говорит он.

— Ага! — Ваня отстраняется, смотрит на него сияющими глазами. — А ты останешься? Надолго?

Марк смотрит на меня. Я киваю.

— Насовсем, — говорит он.

Ваня замирает. Переводит взгляд с него на меня, с меня на него.

— Насовсем? — переспрашивает.

— Насовсем, — подтверждаю я.

Он взвизгивает, снова бросается к Марку, потом ко мне, потом опять к нему. Я смотрю, как он скачет вокруг нас, как смеется, как его шапка съезжает набок, и чувствую, как в груди разливается что-то огромное, светлое, невыносимо счастливое.

Галина Сергеевна улыбается с крыльца, машет нам. Я машу в ответ, беру Ваню за руку.

— Пойдем, — говорю.

— А дядя Марк с нами?

— С нами.

Всю дорогу домой Ваня не замолкает. Он сидит сзади, подается вперед, насколько позволяет ремень, и рассказывает Марку про конструктор, про снег, про то, что они не до конца собрали робота.