Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 28 – Мара Евгеника

Я снова плачу. Тихо, чтобы дети не слышали. Всхлипы вырываются из груди, рвут горло, выжигают глаза.

В голове стучит: «Никогда не прощу. Никогда. Никогда».

Мамины слова. Мои слова.

И я не знаю, как мне теперь жить без него. Понимаю, что иду по материнским следам.

Полгода истерик, потом годы пустоты, годы одиночества, годы, когда она смотрела на чужие семьи и плакала по ночам.

Не хочу быть как мать. Но…

Я уже стала.

Сижу в темноте, смотрю на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки, на слёзы, которые капают на колени. И думаю о том, где он сейчас… На улице, стоит среди своих вещей. Или уехал. Или...

Чертыхаюсь и матерюсь…

Называю себя ноющей слабачкой: «Не ной, Марина, ты вышвырнула его. Вышвырнула из сердца…»

Но… сердце болит. Оно кровоточит, оно рвётся на части, оно хочет к нему.

Потому что тридцать лет любви не стереть одним пальцем. Не выжечь пощёчиной. Не перекрыть криком.

Поднимаюсь, иду в спальню. Сажусь на кровать, где мы спали вместе. Смотрю на пустую половину. На подушку, которая хранит запах Савки. Провожу рукой по простыне — холодно. Он ушёл. Правда ушёл.

Достаю телефон. Смотрю на его номер. Палец замирает над кнопкой вызова.

Не звоню.

Не могу. Не должна. Не прощу.

Я вышвырнула его из сердца. И теперь я должна научиться жить с этим.

А дети... Они тоже переживут.

Если смогут. Если я смогу.

Ложусь на его половину, сворачиваюсь калачиком, вдыхаю его запах. Закрываю глаза и чувствую, как что-то во мне обрывается окончательно. Навсегда.

Как та струна, которая лопнула внутри меня от моей пощёчины.

Не знаю, как собрать эти осколки. Не знаю, смогу ли.

Знаю только одно, что сейчас мне больно.

Больно, как раненому зверю, что хочется выть.

И я вою. В подушку, чтобы дети не слышали.

И в этом мое вое — вся моя боль.

Вся моя любовь. И его предательство, которое меня убивает...

Савва

Сижу на кухне.

Тихо. Слышно, как часы тикают. Как холодильник гудит. Как в спальне ревет и беснуется Маринка.

От звуков и понимания происходящего меня рвет на части. Но…

Я сижу, сцепив руки на столе, и слушаю.

Дверь гардеробной хлопает — раз.

Вещи летят на пол — два.

Маринкины шаги — туда-обратно, туда-обратно. Представляю эту картину: кошка моя мечется, хватает рубашки, рвёт их, швыряет.

Я знаю её тридцать лет.

Знаю, как она выглядит в ярости — волосы растрёпаны, глаза горят, пятна на шее, на груди.

И голос... голос, который может стекла выбить.

Мне хочется пойти туда. Прижать её к себе. Завалить на кровать, лечь сверху и держать. Держать, как сумасшедшую, пока не выбьется из сил. Пока не устанет. Пока не перестанет истерить. Но…

Это я сейчас не сделаю, потому что будет только хуже.

Если я подойду, Маринка окончательно выйдет из себя.

Истерика новой волной захлестнёт её с головой.

Она перепугает детей, разбудит Машку.

Потом моя вина судорожно на наших детей, потому что мы ей все жизнь испортили, потому что она для нас все, а мы только в душу ее гадим.

Это я слышал много раз. Но, слава Богу, только я.

Зная Марину тридцать лет, я понимаю: ей надо пройти через шторм.

Как урагану снести дома. Сорвать и разрушить всё внутри себя. Выдохнуться, ослабнуть, устать.

И только тогда, когда она рухнет без сил, с ней можно будет разговаривать.

Терпеливо жду...