Книга Останься в моей памяти, страница 94 – Лия Султан

Удар.

И я дико кричу, хотя сам ничего не слышу.

— Алия! Алия! Нет!

Я открываю глаза. В палате светло. Меня держит за плечи медсестра и трясёт, чтобы я успокоился.

— Агай, тише, тише, это сон, вы спали, всё хорошо, это просто сон.

— Моя дочка… на неё упало дерево, — обезумев от горя, я смотрю на неё во все глаза, а она, наоборот, говорит мне мягко:

— Вам приснился кошмар. Всё хорошо. Ничего не случилось.

Я тяжело дышу, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится так, будто готово выскочить. Рубашка взмокла, в горле пересохло.

— Сон, — повторяю я хрипло. — Это был сон.

— Да, агай. У вас болит что-то?

— Нет, ничего. Всё нормально.

Откинувшись на подушку, я тру лицо ладонями, а медсестра говорит, что оставит мою дверь приоткрытой. Она снова напоминает, что рядом с кроватью есть кнопка вызова на экстренный случай.

Когда она уходит, я вновь остаюсь в темноте, закрываю глаза и очень долго лежу так, слушая своё дыхание.

Это был сон. Алиюша жива. Я здесь, в другой, настоящей жизни.

Анализируя всё, что со мной произошло, я понимаю, что, если не обращусь к специалисту, то сойду с ума, потому что эти видения никуда не уходят. Они во мне. Каждая деталь, каждое ощущение, каждый крик — всё это слишком настоящее.

Утро окрашено в серые тона. Небо сегодня пасмурное, унылое. Я почти не спал, то дремал, то просыпался, каждый раз проверяя, не обернулось ли всё очередным кошмаром.

Дверь открывается, и я внутренне подбираюсь.

Арман входит с планшетом в руках. Белый халат, спокойное лицо, уверенная походка. Он смотрит на меня внимательно, профессионально, и это бесит ещё больше.

— Доброе утро, — непринуждённо здоровается он. — Как дела?

— Нормально, — отвечаю хмуро.

Он садится на стул, кладёт планшет на колени.

— Медсестра сказала, вы ночью кричали. Что случилось? Боли? Дискомфорт?

— Просто кошмар.

Он кивает, но взгляд становится более сосредоточенным.

— Хорошо. Если что-то беспокоит — говорите.

Я молчу, но он не уходит, кладёт планшет на тумбочку рядом с кроватью, пододвигается ближе.

— Так, Хасан, — говорит он ровно. — Мне немного непонятен ваш враждебный настрой. Давайте начнём сначала.

Я смотрю на него серьёзно, а он выдерживает мой странный взгляд и продолжает:

— Вы поступили к нам со множественными травмами, одна из которых — как раз по моей части. Не буду вдаваться в подробности, но у вас была серьёзная черепно-мозговая травма. Мы опасались, что будут проблемы с речью, со зрением, памятью, координацией. Но, как мы видим, обошлось. Аллах вас любит.

Недобро усмехаюсь.

— Однако, — хмыкает врач, — мне со вчерашнего дня не даёт покоя один момент. Почему вы говорили о двадцать шестом годе? Мой коллега сказал, вы были в этом уверены.

— Я уже объяснял, — напрягаюсь. — Сказал первое, что пришло в голову.

Он прищуривается, потому что не верит, будто мои мысли читает.

— Вы не хотите это обсуждать со мной?

Я молчу долго. Так долго, что он уже, кажется, собирается встать. Но я решаюсь.

— Мне нужна помощь, — говорю я. — Не знаю кого — психолога или психиатра.

Арман замирает.

— Почему?

— Потому что я боюсь сойти с ума от того, что знаю, — выдыхаю я. — От того, что я видел.

Арман вглядывается в моё лицо и сводит брови к переносице. В его глазах нет насмешки и осуждения, но виден неподдельный интерес, словно сейчас я раскрою ему какую-то страшную тайну.