Книга В тисках чужого выбора, страница 65 – Светослава Левкой

— Звучит аппетитно, — улыбается она.

— Значит, идём проверять, — он подмигивает, и они оба улыбаются друг другу.

Ресторан оказывается именно таким, каким он представлял по отзывам, — крошечным, тёплым, с накрахмаленными скатертями и свечами в тяжёлых подсвечниках. Никита старательно, хоть и неуверенно, пытается объясниться с официантом на французском, и слышит короткий смешок Веры, наблюдающей за его борьбой с артиклями, — этот смех греет его больше, чем любой комплимент.

Она заказывает что-то по звучанию, доверяясь красоте французских слов больше, чем их точному смыслу, — и оказывается права: фуа-гра с карамелизированной грушей, следом утка с хрустящей корочкой в апельсиновом соусе.

— Как тебе? — спрашивает он, наблюдая за её лицом с плохо скрываемым волнением.

— Неприлично вкусно, — признаётся она, на секунду прикрыв глаза.

— Значит, я не зря целый час читал отзывы.

— Ты выбирал ресторан заранее?

— Конечно, — он пожимает плечами, будто это самая естественная вещь на свете, хотя внутри — почти детская гордость от того, что смог хоть чем-то её порадовать.

За десертом разговор петляет между лёгким и личным. Он рассказывает, каким несносным ребёнком был — как однажды разобрал отцовские часы, пытаясь понять механизм, и не смог собрать обратно.

— А отец что сказал? — спрашивает она с любопытством.

Тень пробегает по его лицу прежде, чем он успевает её скрыть.

— Отец не любит, когда что-то ломается не по его воле, — говорит он тихо, и в собственном голосе слышит отголосок куда более старой, куда более глубокой истории — расколотого короля на полке, повёрнутого трещиной к стене, чтобы никто не видел изъяна.

Вера не давит, не переспрашивает — просто молчит рядом, позволяя этой теме уйти так же естественно, как пришла, и он благодарен ей за эту деликатность больше, чем может выразить словами.

Когда они выходят из ресторана на потемневшую улицу, Париж зажигает огни, отражающиеся в мокрой брусчатке. Они идут неспешно, иногда касаясь плечами друг друга, и на середине моста Вера вдруг останавливается, облокотившись на парапет.

— Можно спросить серьёзно? — говорит она, не оборачиваясь.

— Да, конечно, — сердце у него уходит куда-то вниз в предчувствии неприятного вопроса.

— Если бы я тогда не подошла к двери кабинета — сколько ещё ты собирался молчать?

Вопрос повисает между ними тяжело. Никита понимает: любая красивая фраза сейчас прозвучит как очередная уловка, а она заслуживает правды, какой бы неприглядной та ни была.

— Не знаю, — говорит он честно, без прикрас. — Может быть, долго. Может, я бы всё откладывал, убеждая себя, что момент ещё не настал. Мне было бы удобнее молчать, чем взять на себя ответственность и рискнуть увидеть, как ты уходишь.

— Значит, я узнала правду случайно. Не потому что ты решил быть честным.

— Да, — отвечает он, чувствуя, как каждое слово даётся тяжелее предыдущего. — Именно так. И это моя вина, а не стечение обстоятельств. Мне жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом, через мой крик, а не от меня самого, спокойно, глядя тебе в глаза.

Вера молчит, глядя на воду, и в этом молчании — не прежняя лёгкость вечера, а что-то более трезвое, более взрослое. Никита ждёт, готовый к любой реакции, — но она просто продолжает идти дальше, и что-то в воздухе между ними меняется, становится честнее, чем было ещё час назад.