Книга В тисках чужого выбора, страница 57 – Светослава Левкой

Никита задумывается — по-настоящему, впервые позволяя себе такой честный внутренний обзор, — и с удивлением понимает: он не может вспомнить. Не может вспомнить ни одного дня за последние недели, когда мысль о Кристине приходила бы к нему с тоской, а не с чувством облегчения, что эта глава наконец закрыта.

— Я не думаю о ней, — говорит он медленно, будто сам удивлён этим открытием. — Я думаю о Вере. Всё время. Даже сейчас, крича на тебя, я думаю только о том, как она там одна, в чужом городе, из-за меня.

Марина Аркадьевна кивает — медленно, будто это подтверждение чего-то, что она уже подозревала, наблюдая за сыном последние недели.

— Тогда, кажется, перелом уже произошёл, — говорит она тихо, в основном для себя самой. — Просто ты сам ещё не готов был это увидеть.

— Какой перелом? — Никита вытирает лицо ладонью, чувствуя себя выжатым, опустошённым.

— Твоё сердце больше не принадлежит прошлому, Никита. Оно полностью принадлежит Вере. Ты просто выражаешь эту любовь единственным способом, который знаешь, — контролем, ревностью, страхом потери, — потому что никто никогда не учил тебя другому языку любви. Тому, что не требует владения, только присутствия.

Слова матери оседают в нём медленно, тяжело, будто требуют времени, чтобы полностью проникнуть внутрь.

— Но как я мог полюбить её, — спрашивает он растерянно, — если начал этот брак с ненависти к самой идее? С обиды на отца, с тоски по Кристине? Как одно превращается в другое настолько незаметно, что я даже не заметил момент перехода?

— Любовь редко объявляет о своём приходе заранее, — отвечает мать с лёгкой, горькой улыбкой. — Она просто оказывается уже здесь однажды утром, когда ты пытаешься вспомнить, когда в последний раз думал о ком-то другом, и не можешь. Со мной было так же — только я поняла это на пятнадцать лет позже, чем следовало, и цена этого опоздания оказалась намного выше.

Он смотрит на свои руки, всё ещё дрожащие от недавних рыданий, и думает о том, что впервые кто-то назвал вслух то, что он сам боялся признать даже наедине с собой.

— Что мне делать? — спрашивает он наконец, и в вопросе — искренняя, беспомощная растерянность человека, который впервые в жизни не знает готового ответа.

— Для начала — прекрати вести себя, как твой отец, — отвечает мать прямо, без смягчения. — А потом реши, готов ли ты заплатить настоящую цену за право быть с ней. Не деньгами. Не положением. А готовностью выбрать её саму, без всяких условий, даже если это будет стоить тебе всего остального.

Никита долго молчит, обдумывая эти слова, — а потом поднимает голову, и во взгляде матери он читает то, что она явно ждала увидеть: решимость, впервые за долгое время не замутнённую паникой или виной, а ясную, твёрдую.

— Что значит «настоящая цена»? — спрашивает он, хотя где-то в глубине уже начинает подозревать ответ.

— То, что до сих пор держало тебя на месте, — говорит мать тихо. — Условие твоего отца. Наследство. Всё, чем он тебя всю жизнь держал на коротком поводке, называя это заботой о твоём будущем. Пока это условие существует, часть тебя всегда будет знать: ты женился не по своему выбору, а по чужому расчёту. И как бы сильно ты ни полюбил её теперь, эта тень будет присутствовать между вами, пока ты не уберёшь её сам.