Книга Урок предательства, страница 103 – Ляля Прах

У края причала я остановилась. Вапоретто только что отошел. Я не побежала. Не замахала рукой. Просто села на скамью – здесь, у воды, где пахло солью и мазутом, где фонари уже зажглись и их отражения дрожали на лагуне длинными желтыми полосами, – и стала ждать следующего. Следующий будет через двадцать минут. Или через полчаса. Или через вечность. Мне было все равно.

Я думала о ней. О женщине в белом. О том, как она шла мимо меня – сломленная, пустая, – и не заметила. Я думала о том, что мы с ней, в сущности, одно и то же. Просто она зашла дальше. Просто она уже сделала то, что я только собиралась сделать: поверила. Что можно быть с ним. Что можно остаться собой. Что любовь – это не игра, не геометрия, не бесконечное уравнение, которое никогда не сходится.

Оказалось – нельзя. Оказалось – это всегда игра. И единственный способ выиграть – выйти из нее. Не потому, что ты слаб. А потому, что правила написаны не тобой. И никогда не будут.

Подошел вапоретто. Я села у окна. Венеция поплыла назад – Сан-Джорджо, Сан-Марко, Пьяцетта, Мост Вздохов, – все эти открыточные виды, которые я когда-то мечтала увидеть с ним. Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Ни сожаления. Ни тоски. Ни облегчения. Только тишину. Ту самую, которая наступает не после бури, а после конца. Когда все уже случилось. Когда слов больше нет.

Я достала телефон. Удалила приложение, в котором он когда-то писал мне исчезающие сообщения. Я не пыталась забыть. Просто помнить больше не имело смысла. Все, что нужно было помнить, я уже носила в себе.

Браслеты звякнули на запястье. Его браслеты. Я не сняла их. Не сниму. Но теперь это просто украшение. Как те, что носит вдова, – не из скорби, а из привычки. Привычка пройдет. Все проходит.

Аэропорт встретил меня гулом и светом. Я прошла регистрацию, контроль, села у выхода на посадку и закрыла глаза. Завтра я буду в Лиссабоне. Послезавтра – где-то еще. Я не строила планов. Я вообще больше не собиралась ничего строить – ни города, ни отношения, ни саму себя. Я собиралась просто жить. Без зеркал. Без отражений. Без игры.

И это было единственное, что имело смысл.

Я развернулся и пошел прочь.

Четыре шага. Может быть, пять.

И остановился. Потому что у края площади – там, где белый мрамор обрывается в ступени, а ступени уходят вниз, к воде, к причалу, к последнему вапоретто, – стояла Ляля. Не в белом. Сегодня на ней было нечто темное, цвета ночного неба над лагуной, того, что наступает не сразу после заката, а чуть позже, когда исчезает даже память о солнце. Она не пряталась. Не таилась за колонной, как та, другая, что пыталась быть ею. Она стояла открыто, и в этом было больше силы, чем во всех моих просчитанных ходах, вместе взятых. Просто стояла и смотрела. И в этом взгляде было все, что мне нужно было знать.

Она слышала. Она видела. Она поняла.

Она смотрела на меня не с упреком – упрек для тех, кто еще надеется что-то изменить. Не с гневом – гнев для тех, кто еще не все понял. Она смотрела с тем спокойствием, какое бывает у людей, которые наконец нашли ответ на вопрос, мучивший их годами, – и ответ этот им не понравился, но они приняли его целиком.

Я не знаю, сколько мы смотрели друг на друга. Время на Сан-Джорджо вообще течет иначе – не по часам, а по движению теней, по тому, как вода лижет камень, по тому, как гаснет свет в глазах человека, который только что принял решение. Я смотрел на нее и понимал: она уже не здесь. Телом – да, еще стоит, прямая, собранная, знакомая до последней черточки. Но все остальное уже ушло. Уже село на вапоретто. Уже летело прочь.