Книга Несбывшаяся любовь, страница 42 – Марина Эльденберт

— Какая я тебе ромашка? — говорила она.

— Самая настоящая. С лепесточками.

— С какими лепесточками, Бёрн?!

— Как с какими? Там, внизу...

— Бёрн!

А еще она забавно краснела. Очаровательно смеялась. В ней не было ничего показного, если она говорила «Нет», это означало «Нет», а не «Предложи что-нибудь получше», но от этого ее «Да» звучало как самая сладкая музыка в мире. Она не обладала талантами девчонок, которых я знал, но ее наивность в некоторых вопросах, неискушенность и чистая, истинная сексуальность сводили меня с ума.

Отказаться от всего этого только потому, что так решил отец? Да пошел он к черту!

Я развернулся, чтобы уйти, когда в спину мне ударило:

— Дам тебе время до конца недели, чтобы с ней расстаться. В противном случае я не отвечаю за то, что с ней может произойти.

Я остановился. Повернулся к нему.

Внутри сжималась пружина бессильной ярости.

— Ты рехнулся? — спросил я. — Ты мне угрожаешь?

— Не тебе. Ей. Потому что она угрожает твоей жизни и твоему развитию, — отец тоже поднялся из-за стола, раздувая ноздри. — Думаешь, я не повидал таких баб, как она? Это те невинные пташки, которые потом рожают кучу спиногрызов и камнем тянут мужика на дно со своими претензиями и правильностью. Хотя правильного в них самих — только дырка и сиськи.

Я шагнул к отцу, сжимая кулаки, но потом понял: это, нахрен, больше не мой отец. С тем же успехом можно было злиться на незнакомого мужика, который плюется гадостями.

— Пошел ты, — процедил я.

И вышел из его кабинета.

А вечером мне позвонила Иванна и сказала, что их с Романой чуть не сбила машина.

— На зеленом, представляешь? В двух миллиметрах от нас затормозил, сука! А потом просто смылся. Она тебе ничего не скажет, конечно, но ты бы к ней съездил, Бёрн. Она белого цвета была, когда меня в сторону оттолкнула. Я подумала, что ее прямо там удар хватит.

Что я мог сделать? Снова пойти к отцу? Пойти, нахрен, в полицию, где у него все куплено? Да ну. Это сейчас я понимаю, что мог сгрести Роману в охапку и уехать… или, хотя бы, попытаться. Вот только она все равно не поехала бы, потому что ее родители жили здесь. Так что все получилось так, как получилось.

К Романе я в тот вечер не поехал, в следующий раз мы встретились уже у Мелихиной, и все рухнуло.

Сам не представляя, почему я тогда просто не расстался с ней, зачем мне потребовался этот спектакль, я все это провернул. Зато сейчас я прекрасно понимал, почему: мне просто не хватило духа сказать ей в лицо, что все кончено. Я зассал дважды — когда повелся на провокацию отца и когда поступил так, как поступил.

Можно сказать, я разрушил все, что связывало меня с этим городом.

Отношения, которые делали меня живым. Девушку, которая стала моей первой любовью. Дружбу — Костик так и не простил мне Виолетту, да, признаться честно, я бы сам себя не простил.

Все, что мне оставалось — это уехать, и я уехал.

И злиться, по-хорошему, мне надо было не на Роману, а на себя. Только на себя. За то, что пошел на поводу у отца, за то, что сделал все так, как сделал. За то, что не видел, как растет мой сын.

Романа сидела на причале, болтая ногами в воде. Она подвернула брюки домашней пижамы, и, опираясь ладонями о доски, которые, по-хорошему, уже нуждались в покраске, смотрела на уходящее за реку и лес солнце.