Книга Кровь зимы, страница 20 – Екатерина Насута

Кая кивнула.

Знала.

Здесь, у самой стены, умирали часто и не только младенцы. Впрочем, никого это не интересовало.

— Моя жена занималась сыном княгини. И только им. Она переселилась в его покои, и мой дом опустел. Она не была против. Она… она менялась. Я не сразу заметил. Да и как? Мне не было места в княжеском тереме, а мою Весну домой отпускали редко. Она и сама перестала стремиться, ведь её жизнь теперь была там. Встречи же со мной стали её тяготить. Она смотрела на меня, и я не видел той любви, которая была прежде. Зато видел пустоту. И серость. Сперва тонкое кольцо вокруг радужки глаза, которое с каждым днём становилось шире и ещё шире. Оно гасило зелень, и лишь когда моя жена заговаривала о княжиче, её глаза снова оживали. А потом она как-то оговорилась… случайно. Назвала его сыном. И я понял, что она в нём сына и видит. И случилось это не само собой.

— Машина?

— Тогда они были редкостью. Я пошёл к князю. Я был его человеком и имел право… мне казалось, что я имею право. Я потребовал рассказать, что делают с моей женой. И княгиня сама отвечала мне. Что, мол, это было желание моей Весны. Что машина забирает боль. Тревогу. Тоску.

А с ними и душу.

Кая знала.

Кая видела. И то, что в пустых глазах людей, и то, что остаётся внутри них.

— И что всё это — лишь во благо. А я не понимаю. Не хочу понять, что требованием своим обрекаю любимую на душевные муки. Наоборот, я должен быть благодарен за старания.

А благодарным Крыс не был.

Кая точно знала.

— А когда я не согласился, посмел настаивать, мне напомнили, кто я есть. Человек Волкова. Его слуга. И его собственность. По закону.

Вдох.

Выдох.

— Что он сделал?

— Кто другой велел бы выпороть. А потом ещё раз. Или шкуру бы содрал. Но Волков был хорошим хозяином. Он не портил ценное имущество. И меня отослали на Стену. Все дома обязаны давать людей. Воинская подать. Я не был воином, но на стене и артефакторы не бывают лишними. Правда, никто и никогда не давал лучших… не знаю, может, мне хотели показать иную жизнь.

— Не получилось?

— Отчего же. Получилось. Очень даже получилось… стена… она пугает. Сперва. Камень и железо… железо и камень, — Крыс сидел, сгорбившись, с закрытыми глазами, и улыбался. — Седой лёд, что поднимается от земли, тянется ввысь, чтобы добраться до края и через край. И огненные руны. Сторожевые идолы, очи которых пылают яростью. А ещё холод. Я впервые ощутил холод. Понимаешь?

— Нет.

— Ну да. Куда тебе… — он ответил не зло. — Там, в Верхнем городе, холода нет. Там всегда или весна, или лето. Солнце. Зелень. И земля родит щедро, богато.

Поэтому бастионы и живы.

И не только они.

— А я помню, как протянул руку и на неё опустилась снежинка. Настоящая. Обожгла и растаяла. И как будто там, внутри, что-то отозвалось… но кому я это рассказываю, — Крыс махнул рукой. — Тогда стена мне казалась единой, нерушимой. Великой, как и должно быть защите и опоре. Разделяющей миры. И я стал частью её на долгие пять лет.

Пять лет — это много.

Кая знает.

Кая умеет считать дни и месяцы тоже.

Она многое умеет.

— Как ни странно, но на Стене я получил подобие свободы. Я перестал быть человеком Волковых, но стал — княжьим. И надо мной был лишь закон, единый для всех. Это было неплохое время. Тяжёлое, конечно, но я многому научился. На Стене есть свои артефакторы, которые знают едва ли не больше, чем те, кто учил меня в княжеской школе. Их наука не книжная — живая, опытом выпестованная. Я стал работать с костьми тварей, и с сизым обындевевшим деревом, что впитало ярость Вечной зимы. А ещё потрошить, выделывать шкуры, выбирать кости, мешать зелья и выходить на ту сторону почти без страха. К третьему году стал видеть и скрытые тропы.