Книга Лозоходец, страница 24 – Айлин Лин

Мы поспешили туда, на самом подходе нас окликнул дядька Панас.

— Стойте, куда вас понесло?!

— Что там? – обернулся отец.

Староста опустил голову:

— Выселяют их. Говорят – это имущество кулацкое.

Послышался женский плач, и я не выдержал:

— Пойду, гляну. Может, помочь чем надо.

— Опять за старое? – отец схватил меня за рукав.

— Не бойся, лезть не стану. А за погляд не арестуют.

Возле дома собирались соседи, не рискуя подходить близко, будто кулачество зараза какая, и на них перекинуться может. Во дворе, растерянная, стояла Евдокия, в одной ночной рубахе, сверху ватник. К ней жалась Лушка, растерянно моргая сонными глазами. Сыновья хмуро наблюдали, как солдаты тащат из дома, что ещё осталось, и что отдали соседи. Перечить они и не думали.

Из хаты вышел коренастый мужик. С щербатым лицом:

— Вам час на сборы, – сказал Евдокие, – с собой можно взять одежду и продуктов, – он окинул взглядом семью, – не более десяти килограммов.

— Да за что же? – рыдала Евдокия, она стояла босиком, не чувствуя холода.

— Цыц, – прикрикнул щербатый, – скажи спасибо, что не отправились все вслед за мужем лес валить.

— А жить-то нам где? – заломила руки женщина. – Зима ведь скоро.

— Не моё-то дело. Хватит! Идите, забирайте, что сказано, или так выметайтесь.

Белая как мел, Евдокия кивнула сыновьям, взяла за руку Лушу и пошла в дом.

— Служивый, – окликнул я мужика, – какой грех-то за бабой с детьми?

Тот подошёл ближе:

— Кто таков?

— Сосед, – ответил я.

— Вот что, сосед. Ступай подобру-поздорову, пока сам цел.

— Погоди, грозиться, – сказал я спокойно, – сам же видишь, там и забирать нечего. Зачем женщину из дома гнать?

— Положено так, – нахмурился щербатый, – нажито всё это нечестно.

— Ты на нас-то глянь, да на деревню нашу. Откуда здесь кулаки? Все единым трудом живём, спину гнём целыми днями.

— Ступай, – осерчал мужик, – много вас жалостливых подкулачников. Ничего, и до вас доберёмся.

Я отступил, ждать от него, что смягчится, оставит в покое Евдокию с детьми, бесполезно. За забором стояла почти вся деревня, молча и оттого страшно. Люди переглядывались, следя, как солдаты выносят последнее, что осталось от когда-то доброго хозяйства. Тащили всё: подушки, матрацы, продукты, посуду, не погнушались даже керосинкой и подсвечниками.

Из дома показался Панкрат, старший сын. К нему подошёл Панас:

— Веди мамку, айда ко мне. Сегодня заночуете, а завтра думать будем, куда вас…

Парень кивнул и вернулся в дом. Скоро показалась Евдокия с Лушей, тащившие по узелку с припасами, за ними шли двое сыновей с вещами. Вот и всё, что осталось от нажитого Данилом и его женой.

Панас увёл бедолаг к себе, народ потихоньку начал расходиться. Мне же что-то не давало покоя.

— Пошли, Егор, – дёрнул меня отец.

— Погоди, подождём немного, – остановил я его.

Старик удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Мы присели возле забора напротив. В темноте не особо и разглядишь.

Солдаты собрали, что смогли унести, и скоро подвода тронулась, конные за ней. Воцарилась тишина, только на ветру скрипела старая калитка. Собаки, сорвавшие голоса от лая, умолкли.

— Не пойму, чего мы сидим? – пробурчал отец.

— Сдаётся мне, не просто так к ним приехали, – кивнул я на дом.

— Как это?

— Донос кто-то написал, – пояснил я.

— Да ну, брось. Людишки у нас всякие, но такой гнили не водится. Нечего тут высиживать