Книга Его обвиняемая. Рецепт помилования, страница 74 – Алена Шашкова

Я лежу под двумя слоями колючих одеял, вслушиваясь в завывание ветра за окном и тихое потрескивание дров в камине. В ногах раздается хруст и чавканье, Бродяга ерзает, пытаясь устроиться.

— Накрошишь мне в постель — будешь спать на полу, — предупреждаю я.

— Не будь занудой, — ворчит он. — К тому же ты разве не скажешь мне спасибо?

Я удивленно смотрю на зверька.

— За крошки, которые потом будут впиваться в бока? — переспрашиваю, чуть-чуть сдвигаясь, чтобы погреть замерзшие ступни о теплое тело Бродяги.

— Я тебя сегодня защищал! От этого наглого аркана с тростью! — возмущается енот.

— Защищал? Он вроде мне не угрожал ничем, — задумчиво тяну я.

— Но как он на тебя смотрел! Как будто ты последняя булочка, которую надо стянуть со стола, — бормочет, забывая о своей сушке Бродяга. — А ты не его булочка.

Я закашливаюсь и чуть-чуть пихаю мохнатый бок. С булками меня еще точно не сравнивали! Да и формы у меня не те, чтобы быть на нее похожей — вон кожа прозрачная почти, где уж там достойные округлости взять.

— Я ничья! — восклицаю я. — И тем более не булочка.

— Булочка. Для шадхара. Причем самая сладкая и нужная, — снова чавкая, рассуждает Бродяга, а я, кажется, краснею, как девица. — Это вот знаешь… Лежит иногда на столе последний кусок вяленого мяса… И так манит… И понимаешь, что никому и ни за что на свете ты этот кусок уже не отдашь. Биться будешь, кусаться, царапаться…

— Так, философ доморощенный! — перебиваю его я. — Заканчивай свои рассуждения и давай уже спать, а то завтра работы невпроворот.

— Свет выключи, — ворчит енот. — Спать невозможно, приходится закапываться.

— Ну спи тогда в другом месте, — отвечаю я. — Лампа останется гореть.

— Вот тебе делать нечего, — доносится голос из-под одеял. — В темноте лучше высыпаешься.

— Я в темноте вообще не высыпаюсь, — отвечаю я.

Устраиваюсь на боку, приобнимая одну из подушек, и вглядываюсь в пляску затухающего в камине огня. За стеной едва слышится напряженный разговор, которого я не могу разобрать. Потом внезапный удар в стену, от которого с потолка сыплется штукатурка, заставляет вздрогнуть.

Я подскакиваю на кровати, собираясь кинуться проверять.

— Делят, — как будто невзначай замечает енот.

— Что? Эфиролиты? — удивленно спрашиваю я.

— Тебя.

— Не говори чепухи! — огрызаюсь я, все еще рассматривая крошки штукатурки на полу.

— Хочешь — иди проверь, — бормочет енот. — А лучше ложись спать. Сама же говорила…

Говорила. Да только в голове и на душе сейчас словно в стакане, где со дна подняли всю муть.

Нужно успокоиться. Нужно спать, а не думать о том, как блестят на свету серебряные пряди в черных волосах, когда Кайан наклоняется ко мне. Не о том, как он пахнет металлом и хвоей.

Он пугает до дрожи, выводит из себя своей ледяной отстраненностью, но стоит мне вспомнить, как наши губы соприкоснулись, как сердце делает кульбит и замирает где-то в горле.

Он ведь ответил на секунду. Я точно помню этот судорожный вздох, прежде чем Кайан отстранился и снова нацепил свою маску «главного шадхара».

— Опять вздыхаешь о своем аркане так, что у меня шерсть на загривке шевелится? — раздается сдавленное кряхтение из изножья кровати.

— Я не вздыхаю о нем, — вру я.

— Ага! Уже даже не возражаешь, что он твой? — продолжает свои провокации енот.