Книга Его обвиняемая. Рецепт помилования, страница 201 – Алена Шашкова

Гримспорт гудит, словно потревоженный улей. У перекрестков стоят люди в форме, в порту, наоборот, как будто все вымерло. С разных сторон доносятся далекие от правды версии того, что произошло ночью.

— К вечеру МакХоллс захватит столицу, — невозмутимо обещает Кайан. — А мы с Краугом схлестнемся магией, которой у него никогда не было.

Бродяга высовывает морду из-под моего плаща. Я даже вздрагиваю от неожиданности.

— А мне дадут титул? — блестя бусинками глаз, спрашивает он.

— Пустят на эксперименты, — отвечает Кайан.

— Голова прошла, а злым так и остался, — обижается енот и перебирается мне на колени.

Смех застревает у меня в горле, когда экипаж поворачивает к храму. Мы останавливаемся у каменного крыльца, Кайан помогает мне вылезти, и мои ноги словно врастают в землю.

Кайан не торопит. По-прежнему держит меня за руку и ждет. Бродяга тянет за юбку. Я делаю несколько глубоких вдохов и начинаю подниматься по стертым каменным ступеням, покрытым мхом и солью.

Обе створки деревянных дверей распахнуты, а прямо над ними вход прикрывают вырезанные из камня раскрытые ладони. Храм Хранительницы.

В просторном зале у дальней стены под витражным окном стоит алтарь в виде пересеченных трех колец, как у Марты на стене, а на потолке над ним — женщина, открывающая руки, словно приглашающая в свои объятия.

Но не алтарь притягивает внимание. Прямо перед ним на деревянном возвышении лежит Бенджи.

Его вымыли и переодели. Я невольно опускаю взгляд на его руки, которые были покрыты кровью. Сейчас чистые и они, и рубашка. Только глаза закрыты, а губы практически в цвет с остальной бледной кожей.

— Я подожду у двери, — говорит Кайан.

Мне хочется попросить его остаться. И одновременно — чтобы никто не смотрел. Я киваю.

Я подхожу ближе и останавливаюсь. На запястье Бенджи уже повязана ниточка. Рядом, на небольшом подносе, лежат другие. Завязанная ниточка — символ завершения жизни в этом мире.

Мне тоже надо повязать, чтобы проститься. И я хочу верить, что ему, как и мне, дадут возможность прожить другую жизнь где-то в другом мире. Я ничего не знаю о том, как это происходит, но сейчас цепляюсь за эту мысль. Пусть где-нибудь он снова откроет глаза. Пусть у него еще будет время.

Я беру нить. Пальцы не слушаются, руки дрожат. Сначала я никак не могу подцепить конец, потом слишком сильно натягиваю нить.

— Давай я, — шепчет Бродяга, цепляясь за юбку.

Качаю головой.

— Я должна сама. Мне это важно, — я останавливаюсь на несколько мгновений, пытаясь унять дрожь.

Получается. Кожа холодная. Ресницы не дрожат.

Конечно, так и должно быть. Только почему, почему от этого понимания не легче?

— Прости, — вырывается у меня.

Сколько вопросов, которые теперь некому задать. Столько слов, которые уже не имеют никакого значения.

Бенджи был одним из немногих, кому я доверяла. И предал. Но как только я вспоминаю, как Бенджи бросился вперед, злость, поднимающаяся внутри, становится пронзающей болью.

— Я смогла бы тебя простить, — говорю я наконец. — Смогла.

“Но не ответить на твою любовь, — добавляю мысленно. — Я не Элис”.

Ниточка, на которую я смотрю, расплывается перед глазами. Узел никак не затягивается, один конец снова выскальзывает.

Снова злюсь, чуть сильнее дергаю концы и, не выдержав, начинаю плакать. Горячие слезы текут по щекам, я размазываю их, но даже не пытаюсь остановить. Наконец узел затягивается. Я отпускаю концы, но убрать руку с запястья Бенджи получается не сразу.