Книга Развод. Я беременна от бывшего, страница 66 – Виолетта Весна

— Что теперь? — спросила она.

Я не сразу смогла ответить.

Потом сказала:

— Теперь я вспомню, зачем ушла.

Потому что один хороший день не отменяет трех лет, в которых меня называли спокойствием, пока я внутри ломалась.

И потому что даже если Артем учится быть другим, мне нельзя забывать, кем я стала рядом с прежним.

Утром я проснулась с опухшими глазами и выключенным телефоном.

Комната была тихая, серая, будто ночь не закончилась, а просто устала лежать рядом. За стеной мама ходила по кухне очень осторожно. Я слышала, как она ставит чашку, открывает шкафчик, закрывает его медленнее обычного. Она всегда так делала, когда боялась меня потревожить.

Я лежала на боку, ладонь под щекой, и смотрела на тумбочку.

Там лежал снимок УЗИ.

Маленькая черно-белая точка, ради которой я должна была держаться.

А рядом с ним — телефон, в котором осталось видео.

«Вера удобна. С ней спокойно».

Я закрыла глаза.

За ночь я прокрутила эту фразу столько раз, что она перестала звучать голосом Артема. Стала просто клеймом. Не громким, не злым, не сказанным в лицо. От этого еще хуже.

Если бы он тогда сказал: «Я ее не люблю», было бы проще. Больнее, но честнее.

А «удобна» — это другое.

Удобной не изменяют открыто. Удобную не бросают резко. Удобную держат рядом, потому что она не мешает. Она не требует, не скандалит, не ломает планы. Она знает, где лежат запонки. Помнит, какой чай ему нужен утром. Улыбается гостям. Уходит из зала, если ей плохо, чтобы не портить вечер.

Я была удобной.

И самое страшное — не то, что он сказал это когда-то.

Самое страшное, что я сама сделала все, чтобы быть такой.

Тихой.

Понимающей.

Благодарной за редкие крошки тепла.

Меня затошнило. Не резко, как в первые дни, а тупо, изнутри. Я села, взяла воду, сделала два маленьких глотка.

В дверь тихо постучали.

— Вера? Можно?

— Да, мам.

Она вошла с тарелкой сухарей и чашкой теплого чая. Остановилась у кровати, посмотрела на мое лицо и ничего не спросила сначала. Просто поставила чашку на тумбочку.

— Пей понемногу.

Я кивнула.

Мама села рядом.

— Телефон включала?

— Нет.

— Он звонил.

Я посмотрела на нее.

— Тебе?

— Нет. Мне — нет. Ладе. Павлу. Тебе, наверное, тоже, но у тебя выключен.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно.

— Лада написала, что приедет после доставки. Павел хочет приехать сейчас, но я сказала, что ты спишь.

— Спасибо.

Мама погладила край пледа.

— Вера, я видела видео.

Я закрыла глаза.

— Лада прислала?

— Нет. Ты вчера уснула с телефоном в руке. Я хотела поставить его на зарядку. Экран загорелся.

— Прости.

— За что?

— За то, что тебе приходится это видеть.

Мама помолчала.

Потом сказала:

— Мне больно не от того, что я это увидела. Мне больно, что ты это прожила.

Я отвернулась.

Слезы опять подошли к глазам, но я устала плакать. Иногда слезы уже не облегчают. Просто выматывают.

— Мам, я правда была такой?

— Какой?

— Удобной.

Она взяла мою руку.

— Ты была любящей. Это не одно и то же.

— Но выглядело одинаково.

— Для тех, кто привык пользоваться любовью как мебелью, может быть.

Я невольно посмотрела на нее.

Мама редко говорила жестко. Но когда говорила, ее мягкость становилась не слабостью, а силой.

— Я не думаю, что Артем хотел сделать тебе больно, — продолжила она. — Но иногда человек не хочет сделать больно и все равно делает. Потому что ему удобно не замечать чужую боль.