Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 54 – Виолетта Весна

Чужие не знают, как ты морщишь нос от крепкого кофе. Чужие не помнят, что ты боишься темных подземных переходов. Чужие не видели тебя больной, сонной, смешной, злой, молодой. Чужие не обещали тебе в ЗАГСе быть рядом и не превращали это обещание в пункт переговоров.

Богдан не был чужим.

И именно поэтому разрушал сильнее.

Я написала:

«Ты сам сделал меня чужой, когда подготовил развод без меня».

Палец завис над кнопкой отправки.

Я стерла.

Снова написала:

«Я не буду обсуждать это ночью».

Отправила.

Он не ответил.

Я положила телефон экраном вниз.

Пианистка снизу начала играть что-то медленное и печальное. Сначала фальшиво. Потом лучше. Потом опять сбилась. Я сидела и слушала, как чужой человек за стеной ошибается, начинает заново, ошибается снова и все равно продолжает.

В какой-то момент я встала, достала из сумки обручальное кольцо? Нет. Оно все еще было на руке.

Я посмотрела на него под светом настольной лампы.

Кольцо было красивым. Тонкое, дорогое, без лишней вычурности. Богдан выбирал его сам. Тогда мне казалось, это важно: он знает, что мне подойдет. Теперь я думала, что он просто всегда хорошо выбирал вещи, которые должны были смотреться правильно.

Снять его оказалось трудно.

Не физически.

Пальцы чуть опухли от нервов, но кольцо поддалось после мыла. Трудно было не коже. Трудно было той части меня, которая все еще помнила, как он надевал его и шептал: «Теперь ты моя».

Тогда это звучало как счастье.

Теперь — как предупреждение, которое я не распознала.

Я сняла кольцо.

Положила на стол рядом с мамиными письмами.

Комната не изменилась.

Небо за окном не стало светлее.

Богдан не почувствовал на расстоянии, не позвонил, не упал от внезапного понимания.

Просто на моей руке осталась светлая полоска.

След.

Я провела по нему пальцем.

— Привет, Виолетта Соколова, — сказала я тихо.

Голос дрогнул.

Но не сломался.

Ночью я почти не спала.

Первую половину — потому что боялась каждого звука в подъезде. Вторую — потому что привыкала к тому, что никто не повернется рядом, даже если я заплачу. В три утра я встала, сварила чай, открыла тетрадь с фотографиями Малой Садовой и начала писать.

Не о Богдане.

О доме.

«Печь в боковой комнате сохранить. Если восстановить изразцы, можно сделать точку тепла, не декоративную, а настоящую. Не превращать дом в музей. Ему нужна жизнь: столы, книги, голоса, запах кофе. Дом слишком долго был закрыт. Его нельзя снова сделать красивой пустотой».

Я остановилась.

Красивая пустота.

Вот чего я боялась больше всего.

Стать ею без Богдана.

Женщиной с правильными вещами и пустой жизнью.

Я писала до рассвета.

Когда за окном посерело, пианистка снизу снова начала играть. На этот раз увереннее. Я включила чайник, открыла окно и впустила холодный воздух.

На подоконнике стоял пустой глиняный горшок.

Я посмотрела на него и вдруг подумала, что надо купить базилик.

Не символично.

Просто в доме должен быть хоть кто-то живой, кроме меня.

Утром пришло сообщение от Марка.

Не на мой телефон — на почту Серафимы, которую она переслала мне со словами: «Твой реставратор опять благодарит твой глаз. Дыши ровно».

«Виолетта, добрый день. Завтра в мастерской будем разбирать архивные чертежи по Малой Садовой. Если у вас будет время и желание, приезжайте. Не как обязательство. Просто как возможность посмотреть. Марк».