Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 98 – Виолетта Весна

Олеся слышала, как отец прошелся по кабинету. Шаги тяжелые, короткие. Так он ходил, когда сдерживался.

— Вы не знаете Машу.

— Знаю достаточно.

— Нет.

— Тогда скажите, почему она молчала все эти годы? Если ей было так плохо, почему оставалась? Почему принимала дом, положение, вашу защиту? Почему не ушла раньше?

Олеся задержала дыхание.

Этот вопрос она сама задавала мне.

Почти теми же словами.

И теперь ей стало стыдно так резко, что она отступила на ступеньку ниже.

Александр ответил не сразу.

— Потому что я не слышал, — сказал он наконец.

Тишина после этих слов стала другой.

Олеся подняла глаза.

Она никогда не слышала от отца ничего похожего.

Не «она преувеличивает».

Не «она устала».

Не «она не понимает».

Я не слышал.

Виолетта тоже, кажется, не ждала.

— Вы сейчас берете на себя лишнее, — сказала она уже мягче.

— Я сам решу, что беру.

— А я тогда зачем здесь?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком лично.

Олеся снова застыла.

Она вдруг поняла, что стоит на лестнице не между родителями, а рядом с чужой женской обидой, которой в этом доме давно дали кресло, кофе, место у камина и право спрашивать: «А я тогда зачем?»

Александр молчал.

Это молчание было хуже ответа.

Потому что он не сказал: «Вы здесь по работе».

Не сказал сразу.

— Виолетта Сергеевна, — произнес он наконец, и голос стал официальным, — вы здесь потому, что занимаетесь мероприятиями и связями фонда. Давайте не смешивать.

— Не смешивать? — она почти рассмеялась. — Это вы сейчас мне говорите?

Олеся услышала, как на стол поставили чашку. Резко, но не разбили.

— После всего, что я для вас делала? После всех вечеров, звонков, поездок, этих бесконечных приемов, где ваша жена стояла рядом как символ, а работала я?

Олеся прикрыла рот рукой.

Вот оно.

Не постель. Не признание. Не доказательство измены в том смысле, который легче всего понять.

Хуже.

Виолетта говорила о моем месте как о рабочем кресле, которое она давно заслужила.

— Осторожнее, — сказал Александр.

— Нет. Вы все еще думаете, что она вернется, если вы будете достаточно благородны. Не вернется. Она уже стоит рядом с Бондаревым, а вы все прячете ее плед в гостиной, как будто это что-то изменит.

— Плед не трогать.

Фраза прозвучала глухо.

Олеся вдруг заплакала.

Без звука.

Слезы просто пошли по щекам, и она не сразу поняла почему.

Может быть, из-за пледа.

Может быть, потому что в этой нелепой, маленькой защите отца было больше правды, чем во всех его объяснениях за последние недели.

Может быть, потому что она наконец увидела: я не выдумала. В доме действительно была другая женщина, которая не просто помогала. Она уже считала, что вправе решать, что убрать из гостиной, кому принадлежит место, кого стоит жалеть, кого возвращать, а кого — отодвинуть.

Олеся сделала шаг назад.

Ступенька скрипнула.

В кабинете замолчали.

— Кто там? — спросил Александр.

Олеся не ответила.

Она развернулась и почти сбежала вниз.

Не в свою комнату.

Не за кофтой.

К выходу.

— Олеся! — голос отца догнал ее уже в холле.

Она схватила куртку, но рукав вывернулся, и она никак не могла попасть рукой. Дурацкая мелочь. Потом она говорила, что именно из-за этого чуть не сорвалась на крик.

Александр вышел на лестничную площадку второго этажа.

— Олеся, стой.

Она наконец надела куртку.