Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 96 – Виолетта Весна

— Может быть, видит. Может быть, ему удобно не видеть.

— А если он правда ничего с ней не…

— Олеся, я не знаю.

— Но это уже не главное?

Я посмотрела на нее.

Она повторила мои слова.

Не как обвинение.

Как понимание, которое еще больно держать.

— Да, — сказала я. — Уже не главное.

Олеся опустила глаза.

— Я злюсь на тебя меньше.

Фраза была неловкая, честная, девятнадцатилетняя.

Я улыбнулась.

— Это хорошо?

— Не знаю. Немного предательство папы.

— Нет. Твои чувства не предательство.

— Он так не думает.

— Возможно.

— Но я устала быть его слушателем.

Я молчала.

Олеся взяла пирожное пальцами, откусила маленький кусок.

— Он говорит о тебе постоянно. Не прям ругает. Просто… все время. Что ты не понимаешь. Что ты под влиянием. Что ты стала резкая. Что Бондарев. Что Мокеев. Что работа. Что квартира. Я сначала слушала, а потом поняла, что он как будто разговаривает не со мной, а через меня с тобой.

Я закрыла глаза.

Почтовый ящик.

Она сама сказала.

И сама увидела.

— Ты сказала ему? — спросила я.

— Сегодня сказала. Он обиделся.

— Что именно сказала?

— Что я не его секретарь и не твоя разведка.

Я открыла глаза.

Олеся смотрела на меня почти виновато.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Что?

— Ничего. Просто это была хорошая фраза.

— Твоя.

— Наша.

Она тоже улыбнулась.

Впервые за долгое время мы сидели на кухне не как две стороны семейного суда, а как мать и дочь. Между нами все еще было много боли, недоговоренного, обид. Но появилась маленькая тропинка. Узкая. Скользкая. Зато своя.

Я достала тарелки.

— Чай будешь?

— Буду. И ты поешь пирожное. А то у тебя вид женщины, которая опять решила жить на чае и правоте.

— Правота калорийная?

— Нет. Поэтому ешь.

Я поставила чайник.

За окном темнело. В батарее щелкала вода. На столе лежала коробка с пирожными, рядом аптечный пакет с прокладками для крана и папка Мокеева.

Обычный вечер после странного дня.

— Мам, — сказала Олеся, когда я наливала чай, — а что теперь будет с этой бумажкой от Виолетты?

— Мокеев подготовит ответ жестче. Будут официальные запросы по имуществу.

— Папа разозлится.

— Да.

— Ты боишься?

Я поставила перед ней кружку.

Подумала.

— Да.

— Но все равно?

— Но все равно.

Она кивнула.

— Я, наверное, тоже боюсь.

— Чего?

— Что если начну видеть все, то уже не смогу обратно не видеть.

Я села напротив и взяла ее руку.

— Это правда страшно.

— А легче потом будет?

Я не стала врать.

— Не сразу.

— А потом?

— Потом честнее.

Олеся сжала мои пальцы.

— Честнее тоже не всегда легче.

— Знаю.

Мы пили чай с пирожными, и я впервые за день почувствовала не победу, а другое.

Твердость.

Виолетта сделала ошибку не потому, что принесла бумагу.

А потому, что решила: если женщина долго молчала, ее можно убедить молчать выгоднее.

Но я уже знала цену тишины.

Слишком высокую, чтобы снова покупать ее за собственную жизнь.

Олеся увидела не то, что я хотела бы ей показать.

И не то, что Александр хотел бы скрыть.

Она просто вернулась домой раньше обычного.

В этом потом и была вся жестокая простота. Никаких подслушанных заговоров за тяжелыми дверями, никаких случайно найденных любовных писем, никаких театральных признаний. Дочь пришла в дом отца в четыре часа дня, потому что у нее отменили последнюю пару, разболелась голова и она хотела забрать теплую кофту из своей комнаты.