Книга Не бывшая. Живая, страница 43 – Виолетта Весна

— Поздравляю, — сказал он вместо приветствия.

— Откуда ты знаешь?

— Михаил Сергеевич написал всем, кому нужно дальше с вами работать. Очень деловито, без восклицательных знаков. Значит, он особенно доволен.

Анна села напротив.

— Это, пожалуй, самая надёжная форма похвалы в его исполнении.

Артём улыбнулся.

— Согласен.

Они говорили о проекте, о новых материалах, о странной любви города к бессмысленным вывескам и уродливым заборам. Потом разговор стал тише, свободнее.

— Ты всегда так работала с текстом? — спросил он. — Как будто слышишь, где он врёт.

Анна задумалась.

— Наверное, да. Просто долго не пользовалась этим всерьёз.

— Почему?

Она посмотрела в окно, где по мокрому стеклу ползли огни машин.

— Жизнь мешала, — сказала она сначала. Потом поправила себя: — Нет. Я сама себе мешала. Так честнее.

Артём не стал расспрашивать. Не полез в прошлое, не стал добрым слишком быстро, не предложил ничего спасительного. Просто кивнул так, будто услышал именно то, что нужно.

— Честность вообще полезная вещь, — сказал он. — Хотя и неудобная.

— Особенно для тех, кто долго жил наоборот.

Он посмотрел на неё внимательно. Спокойно. Без сочувственной липкости, от которой хотелось бы немедленно закрыться.

— Тебе сейчас тяжело? — спросил он.

Вопрос был простым. Нормальным. Но именно из-за этого почему-то опасным. Анна почувствовала, как внутри на секунду поднимается старая привычка ответить что-нибудь лёгкое, увести разговор, не быть лишней со своей сложностью.

И всё же сказала правду:

— Да. Но уже не так, как раньше.

— Это хорошо, — ответил Артём.

— Что именно?

— Что ты говоришь без красивых обёрток.

Она чуть улыбнулась.

— Похоже, у меня на них больше нет сил.

— Это тоже иногда начало свободы.

После этих слов они замолчали. Не неловко. Просто спокойно. За окном люди шли домой, кто-то смеялся под зонтом, женщина у автобусной остановки поправляла сыну шарф. Мир не делал скидок на чужую боль и чужое возрождение. Он просто шёл вперёд. И, может быть, именно поэтому становился надёжнее.

Когда они вышли из кафе, Артём не предложил подвезти её, не коснулся локтя, не сделал ничего такого, что превратило бы этот вечер в намёк. Он просто сказал:

— Спасибо за разговор.

— И тебе.

Потом, уже спустя секунду, добавил:

— У тебя сегодня совсем другое лицо, чем в первую нашу встречу.

Анна подняла глаза.

— Какое?

Он немного подумал.

— Как у человека, который перестал просить прощения за своё присутствие.

Эта фраза прозвучала так точно, что ей на мгновение стало трудно дышать. Не от страха. От узнавания.

Она ничего не ответила. Только кивнула.

Дома было тихо. Лиза делала уроки, подперев щёку ладонью и раздражённо кусая колпачок ручки. Увидев мать, она подняла голову.

— Ну?

— Что «ну»?

— У тебя лицо такое, как будто мир не так уж безнадёжен.

Анна рассмеялась.

— У тебя сегодня прямо день точных формулировок.

Лиза пожала плечами.

— Это семейное, наверное.

Позже, когда дочь уснула, Анна пошла в ванную, смыла макияж, распустила волосы и остановилась у зеркала.

Несколько секунд она просто смотрела на себя. На чуть уставшие глаза, на складку у губ, появившуюся за последние месяцы, на линию шеи, на собственное лицо — не молодое уже, не безоблачное, но живое. И вдруг очень ясно поняла: она больше не видит в отражении женщину, которую бросили.