Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 10 – Надежда Соколова

И дерево слышало. Я не могу объяснить это иначе — не умею, не хочу, да и не нужно, наверное, объяснять. Через несколько дней после обработки те яблони, что стояли ближе к дому — самые старые, самые кривые, самые безнадёжные на вид, — начали распрямляться: не вдруг, не сказочно, а медленно, почти незаметно, как распрямляется уставшая спина. Листья на них стали плотнее, темнее, с каким-то новым, глубоким блеском, будто их протёрли изнутри, а кое-где, на самых молодых ветках, на самых тонких побегах, проклюнулись бутоны — маленькие, тугие, розоватые, ещё не раскрывшиеся, но живые. Ирма сказала, что это от отвара — травы сделали своё дело. Гвендолин — что от жара, что огонь выжег заразу до последней личинки. Марта — что от чтения, что слово дошло. А я думала, что, наверное, от всего сразу: от травы, от огня, от слова и от того, что пятеро чужих, случайных, никому не нужных существ — гномка с красными руками, орчиха с топором, эльфийка с травами, оборотень с ножом и я, никто, пришлая, случайная, — впервые делали одно дело не за страх, а за совесть. Не по приказу, не по обязанности, не потому, что надо, — а потому, что иначе нельзя, потому что это наше, потому что если не мы, то кто. К вечеру мы все валились с ног — не садились, а падали, где стояли, — руки были в волдырях, покрытых тонкой, натянутой кожей, одежда — в бурых пятнах, которые не отстирывались, волосы пахли полынью и дымом, и этот запах казался мне запахом победы. Но когда я выходила на крыльцо — на скрипучие, грозящие обвалом ступени, — и смотрела на сад, на голые ветви, которые уже не казались голыми, на тёмные стволы, которые уже не казались мёртвыми, мне казалось, что деревья стоят чуть прямее, чем утром. И что это — моя работа. Наша. Первая настоящая победа в этом мире.

О прикормке я узнала случайно — точнее, Марта сама решила, что пришло время, и без лишних слов, без объяснений, без предисловий повела меня в подпол. Я спускалась следом за ней по крутой, скользкой лестнице — ступени были неровные, вытертые, земляные, кое-где подгнившие, — держась за холодную стену, покрытую липкой, влажной плесенью, и вдыхала сырой, землистый запах, в котором мешались прель, плесень и что-то ещё — терпкое, тёплое, живое, будто в темноте кто-то дышал. В самом дальнем углу, за мешками с крупой, расползшимися, тяжёлыми, за связками сушёных кореньев, которые висели под низким потолком, как чьи-то тёмные пальцы, стояла на полке жестяная банка. Обычная с виду — помятая, с потёртой крышкой, с пятнами ржавчины по краям, без единой надписи, без единой метки, — но когда Марта сняла её двумя руками, как снимают что-то тяжёлое, живое, несоразмерное своим размерам, я почувствовала, как у меня по спине пробежал холодок. Она протянула банку мне.

— Прикормка, — сказала она. — Хранится здесь, потому что в тепле портится, а на свету теряет силу. Разбросать под каждым деревом, по горсти, ровно по кругу, не ближе локтя от ствола. Потом полить водой — по полведра на яблоню. И не спешить. Она сама знает, куда идти.

Я открыла крышку — с усилием, потому что та сидела плотно, будто её закручивали годами. Внутри была не пыль и не гранулы, как я ожидала — я ещё мыслила старыми мерками, мешками с удобрением, пакетами с порошком, — а тёмная, влажная, чуть светящаяся масса, как земля, смешанная с чем-то живым, с чем-то, что жило своей собственной, медленной жизнью. Пахло от неё старым лесом — не тем, что виден из окна, а другим, глухим, древним, куда не заходят люди, — грибным дождём, прелыми листьями и мёдом одновременно, и этот запах был до того густым, что его можно было пить. Я провела пальцем по краю — и кончик пальца на миг потеплел, будто внутри банки что-то шевельнулось, будто там, в темноте, что-то повернулось на другой бок. В этом мире я уже перестала удивляться чему-либо. Так что я просто закрыла крышку и понесла банку наверх, и она была тёплая, как живая.