Книга Месть и любовь травницы, страница 104 – Эмма Серсанд

— Неужели она правда занималась тем, в чем обвинила меня когда-то? – ошеломленно пробормотала я, глядя на огонь.

В прошлой жизни она обвинила меня в колдовстве, чтобы избавиться от меня, а теперь она сама попала в ту же ловушку. Только я не подставляла её.

Она сделала это сама.

Я так ненавидела эту женщину, хотела отомстить ей, а она сама уничтожила себя, без моей помощи.

— Ты знаешь, что с ней будет? – спросила я.

— Вызовут в суд, если докажут, что она занималась колдовством, её казнят или сошлют в монастырь до конца жизни.

Я кивнула задумчиво и подняла на него глаза.

— Ты прав… судьба за меня отомстила…

В свете костра его лицо казалось мягче, чем днём, и в глазах горело то же пламя, что и в моей груди.

— Завтра я увижу отца, — сказала я. — И я не знаю, что сказать ему, мне трудно поверить, что он вообще существует.

— Просто не злись на него, — сказал Янь Цзинлэй. — Он сделал все, что мог в тех обстоятельствах, потом много лет был на каторге и выжил чудом, единственный его просчет, что он не послал за тобой в тот же день, что его оправдали… Но он не хотел подвергать тебя опасности, потому что его враги все еще были живы, думал, разберется с ними и заберет тебя.

— Слишком поздно, как все в моей жизни, — шепнула я, голос дрогнул, а в голове почему-то всплыли воспоминания о том, как руки этого мужчины обнимали меня, а губы шептали между поцелуями слова любви...

— Никогда не поздно, — сказал Ширен, точнее Янь Цинлэй, подбрасывая в костер ветку. — Ты жива и твой отец жив, у вас есть время.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я смотрела на огонь и чувствовала, как внутри понемногу отпускает та ледяная тяжесть, что сжимала грудь последние месяцы.

— Ты прав, наверное, я просто боюсь.

— Чего?

— Что он посмотрит на меня и увидит не дочь, а чужую женщину, что я не оправдаю его ожиданий, что узнав все, он скажет, что я опозорила его.

Янь Цзинлэй усмехнулся, но усмешка была мягкой.

— Ты не знаешь своего отца. Он ждал этой встречи больше шестнадцати лет, приказал найти тебя любой ценой, он не будет смотреть на тебя, как на чужую. Он будет смотреть на тебя, как на единственное сокровище, что у него осталось.

Я подняла на него глаза, пытаясь сдержать слезы, подступающие к глазам.

— Иногда ты слишком сладко говоришь, — сказала я, стараясь улыбнуться.

Он рассмеялся тихо, но тут же улыбнулся мне в ответ как-то грустно.

— Сладко? Да, пожалуй, в твоем обществе во мне просыпается красноречие. Пойдём, я провожу тебя до комнаты, отдохни, завтра будет трудный день.

Я не стала спорить, от вина и тепла костра меня действительно клонило в сон, кивнула и, встав, оперлась на предложенную им руку. Уже у двери я обернулась:

— Цзинлэй, — он вздрогнул, услышав свое имя, — я ничего не скажу отцу о той ночи, что была у нас, не переживай, твоя репутация в его глазах не пострадает.

Я проснулась от стука копыт и шума за окном, снаружи постоялого двора слышались приглушённые разговоры, звон сбруи, ржание лошадей и громкое фырканье буйволов.

Быстро приведя себя в порядок, я вышла во двор, чувствуя себя отдохнувшей и почти спокойной.

Янь Цзинлэй уже ждал, стоял у повозки, проверяя упряжь. Увидев меня, он кивнул настороженно, видимо, не знал, чего от меня ожидать после вчерашнего разговора.