Книга Битва темных душ, страница 94 – Вероника Фокс

Голос Торвина звучал ровно, но я улавливала в нём тяжёлую осторожность, с какой говорят лишь о вещах, способных перевернуть чью-то жизнь. От каждого его слова в груди будто оседал холодный камень — тяжёлый, шершавый, не дающий забыть, что ставки теперь выше, чем когда-либо.

* * *

Мы всё ещё оставались в его кабинете. Пахло тёплым песчаником и растёртыми травами — запах, обычно даривший ощущение порядка, сейчас казался странно неуместным, будто мир продолжал жить по своим законам, не замечая, как рушится мой. Я стояла у окна, глядя на Манн, раскинувшийся под кристаллической аркой. Город внизу был спокойным, почти безмятежным. Я всматривалась в улицы, в мерцание огней, в изгибы мостов — словно надеялась разглядеть там хоть намёк на ответ, на путь, на что-то, что позволит мне снова дышать свободно.

— Веларис держит слово, — произнёс король, и я резко обернулась, будто этот голос мог выдернуть меня из собственных мыслей.

Торвин смотрел прямо, без уклончивости, и от этого становилось одновременно легче и страшнее: он не собирался щадить меня пустыми надеждами.

— Его клан пообещал противоядие для дриады. Но лишь при одном условии: если удастся снять оковы с Сердца Отто. Сердце у него — вы сами передали его в его руки. Теперь только его старейшины способны расплести то, что вплели туда Лилит и Бруно.

Он сделал паузу, и в его взгляде мелькнуло то, чего он не хотел произносить вслух, — горькая правда, которую и так было не скрыть.

— Шанс слишком мал, Аврора, — тихо, но отчётливо сказал он. — Я не стану лгать тебе и говорить, что это верный путь. Это нитка, за которую можно потянуться, но которая может оборваться в пальцах. И если она оборвётся… тебе придётся быть готовой к этому.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как холод от слов Торвина медленно ползёт по коже, но не позволила себе опустить взгляд. Где-то внутри, под тяжестью этих слов, всё равно тлела упрямая искра: даже если нитка тонкая, даже если может порваться — я всё равно потяну за неё.

Я сглотнула, чувствуя, как в висках глухо застучало от усталости, что копилась в теле и душе все эти дни, будто собиралась в тугую, болезненную спираль. Перевела взгляд на Ивви — она сидела у стены, бледная, с пересохшими губами, и всё же дарила мне самую тихую, упрямую улыбку, от которой у меня всякий раз сжималось сердце до острой, почти невыносимой нежности.

Она умирала.

Медленно, почти незаметно для тех, кто не всматривался, не вслушивался, не знал её так, как знала я. Но я видела всё: видела, как с каждым днём её волосы теряли свой первозданный белоснежный блеск, становясь чуть тусклее, будто свет понемногу покидал их; видела, как её ладони, ещё недавно легко сплетавшие живые корни и шептавшие земле свои просьбы, теперь дрожали от самого простого усилия — от попытки удержать чашку, от движения пальцев по ткани. Эта дрожь была страшнее любых криков.

И если где-то существовало хоть малейшее подобие противоядия, если была хоть одна ниточка, за которую можно было потянуть, я не имела права сидеть на месте, не имела права ждать, пока эта надежда растает, как снег на горячей ладони — бесследно, тихо, окончательно.

— Я еду в Норгкур, — произнесла я, и собственный голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала, будто решимость пыталась обмануть и меня, и всех вокруг, скрывая дрожь внутри. — Немедленно. Если Веларису нужно расплести оковы — я буду рядом. Я сделаю всё, что от меня зависит. И я не уйду оттуда, пока Ивви не получит своё противоядие. Пока она снова не сможет улыбаться без этой горькой тени усталости в глазах.