Книга Царь Скорбь, страница 442 – Джо Хилл

— Что это? На вид – будто презик для Кинг-Конга, – просипела Гвен.

Робин, опустив большущий деревянный крючок, подался вперед:

— Гвен! Как ты?

Кончик языка Гвен скользнул вдоль верхней губы.

— Жутко пить хочется. А во рту вкус, будто медной проволоки нажевалась.

Робин едва сдержал невольную дрожь.

— Пойду медсестру позову. С вечера у тебя был жар, но за ночь отпустило. И еще… еще вчера Донна приходила тебя повидать, – добавил он, слегка запнувшись.

«Как бы Гвен не разволновалась, – подумалось ему. – Все же в последнюю их встречу Донна ее собиралась на смерть увести».

Однако Гвен только прикрыла глаза и заерзала, чуть глубже зарывшись затылком в подушку.

— Как она? О’кей? Ее со мной вместе не зацепило?

— Нет… разве что самую малость, – как можно небрежнее, хотя, стоило вспомнить гладкую, юную, нисколько не поврежденную кожу на ступне Донны, волосы на затылке поднялись дыбом, ответил Робин. – С трудом верится, что она вообще хоть сколько-нибудь пострадала.

— Ха, – откликнулась Гвен. – Кто знаком с Донной Макбрайд, вообще не поверит, что она способна страдать. Но я понимаю, о чем ты…

Ненадолго задумавшись, она устало покачала головой.

— Выходит, самой мне повезло куда меньше?

— Могло быть гораздо хуже, – заверил ее Робин. – По крайней мере, ты осталась жива.

— Да, – согласилась Гвен, – и я о том же.

Размышляя, как бы на это ответить, Робин далеко не сразу заметил, что Гвен снова спит.

Во время дежурства Таны одна из медсестер приподняла с горла Гвен повязку, взглянула на трахеотомический разрез… и завопила.

Нет, не завопила – скорее, испустила тонкий, режущий уши визг.

— Что, – сонно промычала Гвен, – настолько плохо все, да?

Проснулась она или нет, Тана с уверенностью сказать не могла. Глаза Гвен раза два-три открывала, но ни к чему конкретному вроде бы не приглядывалась.

— Нет, я… вовсе не плохо. Неплохо! Все… нет, все прекрасно! Мне только нужно… кому-нибудь… чтоб кто-нибудь взглянул на…

Попятившись, медсестра врезалась задом в колесную тележку, вздрогнула, испуганная лязгом и звоном, развернулась и выбежала за порог.

Гвен перевела взгляд на Тану:

— Эй, Найсуондер! Как думаешь, что она такое увидела у меня под повязкой? Слыхала я насчет пауков, откладывающих яйца в открытые раны… может, там паучье гнездо, а?

— Господи Иисусе, – вздохнула Тана, – какие еще пауки? Тебе бы с такими фантазиями ужастики писать.

Сама она сидела в сторонке, на подоконнике. Как обычно: ей вообще нравилось устраиваться по возможности ближе к окнам, открывающим вид на небо и деревья. При Джейн жалюзи в их доме годами держали опущенными – на случай слежки. Поднимать жалюзи Тане запрещалось даже в собственной спальне, и вовсе не просто так. Под ее кроватью очень уж часто хранилась дурь либо деньги. Джейн рассуждала так: если кому придется принять на себя вину, пускай лучше виноватой окажется Тана – к несовершеннолетним закон до безобразия снисходителен. Кроме того, именно там Тане приходилось принимать мужиков, с которыми Джейн рассчитывалась ее телом за отсрочку уплаты долгов. Несколько лет такой жизни внушили Тане стойкое отвращение к мужикам вообще. А заодно и к темным комнатам.

С тех пор как Джейн не стало, Тана терпеть не могла опущенных жалюзи и задернутых штор. Ей требовалось небо, а вид деревьев, покачивающихся на ветру, неизменно приводил ее в невиданный, едва ли не детский восторг. В ветреный день она неизменно благодарила Господа за дарованную ей жизнь, за то, что пережила Джейн, за то, что вырастила отважного, доброго сердцем сына, за то, что у нее появились друзья. Гвен смерила Тану пристальным взглядом.