Книга Царь Скорбь, страница 366 – Джо Хилл

— Нет, – прошептал Колин, глядя, как змеиный язык слизывает кровь со щеки умирающей Гвен Плебс.

Зажмурившись, он сосчитал до трех и лишь после этого снова открыл глаза.

Теперь с одной стороны Y-образной трещины отразилось его собственное лицо на обложке журнала «Форбс» – схваченное крупным планом, эффектно освещенное сбоку так, что половина лица осталась в темноте. Заголовок под фото гласил: «Невзгоды и жертвы: как Колин Рен отыскал в го́ре силы и построил будущее». В правой половинке разбитого зеркала Колин увидел себя самого на сцене какого-то театра девятнадцатого столетия. Облаченный в черную мантию, он смиренно склонил голову, а некая пожилая женщина надевала ему на шею медаль, украшенную безмятежным, обрамленным бородкой профилем Альфреда Нобеля.

Накрытый волной дурноты, Колин поневоле отложил зеркальце и ухватился за край карточного стола. Тем временем Элли в пятнадцатый раз принялась выколачивать из пианолы мотив «Puff the Magic Dragon», а Гвен, взобравшись на кресло, снимала со стены остекленные футляры с коллекционными бабочками Луэллина, а Донна обыгрывала Вана в «Войну». Озаренный месяцем, снег за французскими окнами превратился в лунный пейзаж. По истоптанным сугробам бежал темный человек, а Артур все гнался, гнался за ним по пятам.

Где-то рядом загудел зуммером телефон. Опустив взгляд, Колин обнаружил, что его пальцы по-прежнему сжимают край стола, а никакого зеркальца на столе больше нет. Зеркальце русской царевны обернулось выцветшим ацтекским конхом из собрания деда, тем самым, что, как известно, играл немалую роль в церемониях человеческих жертвоприношений, а сейчас разразился звонком… зовом из Долгой Тьмы.

Конх загудел вновь, и Колин неторопливо, с опаской поднес раковину к уху.

— На долгие разговоры нет времени, – заговорил Элвуд Хондо.

— Я не хочу, чтоб мои друзья гибли, – пробормотал Колин.

— Каждый когда-нибудь да умрет, парень, – возразил Хондо. – Но некоторым выпадает шанс умереть за что-то прекрасное, и ты у них такой шанс отнимать не смей.

— А еще я не видел, как умру сам, – вспомнил Колин.

— Когда этот распремрачный день наконец-то настанет, а ждать его еще долго, кое-кто будет рядом и с любовью обнимет тебя, испускающего последний вздох. Это, считай, обещание.

— Но что же настолько прекрасно, чтоб стоить их гибели?

— Распрощавшись с жизнью – а хоронить их ты, Колин, дружище, кстати, не торопись, им жить да жить еще, – они умрут за тебя. За тебя и еще многие тысячи человек. Правя заодно с Царем Скорбью, ты можешь быть уверен, что тебе никто больше не причинит боли, как твоя мамочка, давшая слабину, как твой папаша, погубивший ее и себя, как твой дедуля, подхвативший дурную, злую заразу. Ты сможешь остановить подлых, жестоких и недостойных, прежде чем им удастся причинить зло хоть кому-нибудь. Представь, сколько ты спасешь жизней, скольким окажешь помощь! Представь, что сумеешь построить, когда больше никто не сможет подставить тебе ножку, остановить тебя, сказать тебе «нет»! Конечно, решать тебе, парень, но я лично думаю так: по-моему, твои друзья с радостью отдадут жизнь ради того, чего ты достигнешь, – а достигнешь ты многого, уж мы-то с тобой знаем точно.

В глазах у Колина помутнело, поле зрения сузилось, голова закружилась так сильно, что ему пришлось ухватиться свободной рукой за край карточного стола, иначе он, пожалуй, не смог бы удержаться на стуле. Подвох, и притом не один, он почувствовал в предложении Элвуда Хондо сразу. Да, вовремя остановить жестоких и подлых – это прекрасно, но что значит «остановить недостойных»? Недостойных чего? Да, пожертвовать жизнью друзей ради спасения многих тысяч человеческих жизней – поступок, наверное, благородный (достойный Нобелевки?), но жертвовать друзьями ради того, чтоб никто не сумел сказать Колину Рену «нет», дело уж точно совсем другое! Однако голова Колина отказывалась соображать. Травы он скурил уйму и здорово принял на грудь, да еще всякий раз, закрывая глаза, снова видел клинок, пронзающий тело Артура, да так отчетливо (чего стоило одно только мокрое, алое зеркальное лезвие, извлекаемое из его живота), будто сам проткнул друга насквозь.