Онлайн книга «Собаня»
|
Слышу шаги. Один, другой, третий. Крадутся. Останавливаюсь опять. Вижу боковым зрением – как будто дерево пошевелилось. Поворачиваюсь, смотрю. А там… Старый упырь! Сеня Горбатый! Идет ко мне крадучись, на носочках. Руки скрюченные вперед выставил. Как тираннозавр. Серый, как октябрьская земля. Как лес, по которому я иду. И такой же мертвый. Землица-то катышками так и отваливается. И нет в нем ни грамма человеческого. Двигается как кукла. На лице гримаса такая, что в страшном сне не привидится. И хрипит жутко так, словно жуки в горле копошатся. Заметил он, значит, что я его заметил, и резко шаг ускоряет. Почти бежит, хоть и хромает на правую ногу. И подвывает. Хотел драпануть прямиком обратно, в деревню, но тварюга мне путь перерезает. Нет бы по кустам его обогнуть да деру дать. Я, как дурак набитый, вместо того бросаюсь дальше вперед, к поляне. А он мне чуть не в спину дышит! Несусь со всех ног. Слышу, отстает. Выбегаю, значит, на эту поляну долбаную. Тут-то тропинка и кончается. Поляна сухостоем да мелкими березками заросла. Кое-где кресты гнилые проглядывают. Хитро так проглядывают, словно бы подмигивают лукаво. Я с размаху, значит, в сухостой и влетел. Нога провалилась. Ямища. Свежая. Нога прошибает что-то деревянное, гнилое. Больно-то как! Нет, не сломал, но что-то там щелкнуло в колене так противно. Вскрикиваю. Чувствую, под ногой шевелится что-то. Мягкое. Урчит что-то. И за ногу меня ухватить хочет. Выдергиваю, значит, ногу из ямы, колено кое-как разминаю. Вроде отпустило. А внизу шевеление активное пошло. А сзади шаги хромые приближаются, приближаются. Вскакиваю на ноги. Куда бежать? Тропинка отрезана, а через сплошной сухостой наперегонки особо не побегаешь. И тут из ямы-то из этой ручища волосатая высовывается. Огромная, что твоя лопата. А ногти-то, ногти! Как сабли турецкие – вот те крест! Желтые, потрескавшиеся. На безымянном пальце ногтя нет. Видно, сломался. Мясо наружу. Осклизлое такое, иссиня-серое. Трещат деревянные обломки, и вылезает наружу такая паскуда отвратительная, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. Волосы длиннющие, борода грязная до колен, в ней черви елозят. Глазницы – пустые, черные, громадные. Одето чудище-страшилище в лохмотья – того и гляди рассыплются. Скалится оно на меня зубьями своими гнилыми, а я стою и думаю… Хуй его знает, чего я думаю. Дрянь эта могильная выкарабкивается, костьми поскрипывает, на ноги подымается. Земля так и сыплется. Клешни свои ко мне тянет. А зрение боковое меж тем старика улавливает. А он уже совсем близко. И с ним еще один. Поворачиваю голову, смотрю. Бок о бок с Сеней Горбатым… кто бы вы думали? Тимофей! Собственной, млядь, персоной! Хотел я было ему что-то сказать, даже какой-то звук издал нечленораздельный. А потом рот сам собой обратно захлопнулся. Потому что ни фига это не Тимофей, а упырь поганый. Весь в кровище, в грязюке, одна рука плетью болтается, будто сломанная. Наверное, она и есть сломанная. А щека – мать моя женщина! – щека-то одна разодрана, словно крюком ее зацепили, к грузовику привязали да рванули на скорости. И зубы окровавленные из щеки рваной смотрят. Взгляд застывший, дикий. С лесом сливается, как и старик. Органично так, не придерешься. А погань из могилы ко мне лапищу тянет! |