Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 88 – Олег Рой

— Долго это будет продолжаться?

Тот изобразил «я не я и лошадь не моя».

— Что именно, товарищ полковник?

— Ты понимаешь, что твои подначки нам дорого стоить будут? Как ты пойдешь в рейд с Шишкиным, если он на тебя обиду затаит?

— Товарищ полковник, я совсем дурак, что ли? — Крючков поиграл бровями, подбородок выпятил обиженно — то ли паясничал, то ли вовсе даже нет. — Шишкин валенок, ему мои подколы — мимо кассы. Зато остальным интересно. И не без пользы. Вот как сегодня про бетон. Сам-то он и не сказал бы, что строитель, а теперь вот ясно — понимает… А другой, ясное дело, и обидеться может. Выкван вряд ли, хотя по нему и не поймешь, а вот Зураб даже наверняка. Я ж не дурак к нему цепляться. Или вон к Колдырю или к Львову, который по фамилии ух, а чуть что, теряется.

Зурабом звали Николашвили. Немногословный Колдырь обидчивым не выглядел, и Мамсуров пообещал себе присмотреться к бойцу. Крючков-то недюжинную наблюдательность демонстрирует. Про Львова Хаджи ведь и сам думал, что с ним делать.

При отличных данных — и лыжник, и стрелок он был отменный — тот отличался удивительной в себе неуверенностью. Все-то ему казалось, что он в «лыжной спецбригаде» случайно, что его выгонят.

Крючков же его не только не цеплял, а вспомнились вдруг кое-какие мелочи, словно ободрить старался. Вот буквально позавчера, когда Львов дневалил, Крючков после ужина демонстративно перед ним расшаркался — дескать, первый раз так вкусно было. Ёрничал? Вроде и похоже, да только после шутовского поклона обернулся к тем, кто еще сидел за столами, — мол, подтвердите. И бойцы загомонили, начали подходить, жать Львову руку, кто-то даже предложил прикомандировать его к кухне — а, нет, к камбузу, значит, Орлов, бывший балтфлотовец — но тут уже другие принялись возражать: как можно оставить при кухне такого стрелка и вообще отличного бойца? Сам же герой дня поначалу смущался и глаза прятал, а после как-то ожил, плечи расправил — понял, что хвалят всерьез.

Так что не задеть Крючков стремился своими придирками. И уж точно — не возвыситься за счет тех, к кому цеплялся. И то, что выглядело пустыми бессмысленными придирками, было… Хаджи с ходу и слова-то подобрать не мог. И почти потребовал:

— Ну-ка, ну-ка, к кому еще ты можешь цепляться, а кого стороной обходишь?

— Проверяете, товарищ полковник? — в насмешливом тоне Крючкова промелькнула, однако, тень неуверенности. Что это было? Робость перед начальством или еще что-то?

— Себя проверяю, — Мамсуров улыбнулся одним уголком рта. — Вдруг не заметил чего-то. Или вовсе неверно истолковал, — он подумал про Колдыря, но решил, что потом спросит.

Крючков же чуть расширил глаза — не выпучил их, отыгрывая изумление, а чуть расширил — кажется, и вправду удивился:

— Вы? Чего-то не заметили? Да не может этого быть!

Слышать это почему-то было приятно.

Однако главным итогом дня было все же шишкинское наблюдение.

Командных и пулеметных бункеров финны наделали из хорошего бетона, не чета тому, что на «ежи» пустили. Почему же «ежи» такие дрянные? Экономили? Или, чем черт не шутит, своровали на постройках?

Это следовало обдумать. И доложить, разумеется. Как и о прочих расчетах и результатах.

Протяженность линии Маннергейма от Финского залива до Ладоги — 135 километров.