Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 68 – Олег Рой

— Так это я белок когда ловил, — весело отозвался смуглый жилистый Пабло. — По горам-то сплошь сосны, а по ним белки скачут. Вот я их и ловил.

— Зачем?

— Малец еще был. Ладил им колеса, ну, знаешь, такие, в которых белка бегает, смешно. И в город таскал, там ярмарка была. Больша-а-ая. Даже американцы встречались. На ярмарках их каждый старался к себе затащить. Им ведь цену можно хоть с неба брать. Бога-а-атые же…

— И ты от них выучился болтать по-английски?

— Не, — Пабло помотал головой. — Падре у нас был, ну то есть тогда же еще не говорили, что в церкви одно вранье и воровство и вообще на небесах никого нет. Насчет небес не знаю, а люди и в церкви разные — как везде. Наш-то падре был хороший. Книжки давал читать. И английские у него были, я спросил — он как давай по-английски чесать, что ух. Видит, что мне интересно, стал меня учить.

— Тебе из-за туристов было интересно?

— А как же! Я ж не только белок на ярмарку таскал, у меня сестры кружева плели, дядька с теткой сыры делали, не, я не один туда ездил, но к кому эти покупатели пойдут? К тому, кто по-ихнему болтать умеет.

— Белки, надо же…

— Да черт с ними, с белками! Дядька у меня, который сыр делал, тоже в таком же берете ходил. Насмешничали, конечно — скажи, Тереса, это жена его, он в постели-то хоть берет снимает? Или наоборот?

— Подумаешь, берет…

— Не скажи, — Пабло аж подмигнул. — Про мужские силы — это так, насмешки, все знали, что дядька ни одной юбки не пропустит, Тереса сколько с ним ругалась, даже дралась, а он все равно: то прощения просит, то на нее же ругается — нельзя же против мужа-то! А юбки как задирал, так и задирал. А берет-то он завел, когда на макушке плешь объявилась. Знаешь, говорят, плешь если на лбу — это от большого ума, а если на затылке или на макушке — от чужих подушек. У него как раз на самой маковке была, но он все равно стеснялся: такой красавец и вдруг — плешивый. Потому и берет начал носить.

Хаджи вдруг понял — не ему Пабло это рассказывает, а спине Хемингуэя. Тот шел в середине их маленького отряда, сразу за угрюмым Карлосом, рядом с Инес — внучкой Паломы, у которой планировали заночевать, — пытался вызвать девушку на разговор. По-испански он говорил вполне бегло, да только Инес его вопросы были примерно как щебет синиц на соснах вдоль дороги. Если и отвечала, то сугубо односложно, чаще ограничивалась коротким кивком или пожатием плеч, а то и вовсе не реагировала.

Мамсурову же вдруг подумалось, что писатель, быть может, вовсе и не ухаживать за девушкой пытается, а видит в ней героиню очередного романа. Ну да, такая красавица да в боевой амуниции — в книжке, даже если она про войну, должно быть немножко и про любовь. Значит, должна быть прекрасная сеньорита, вот он и допрашивает будущую героиню, как Ксанти допрашивал. Правда, он-то отвечал, а вот Инес была молчалива настолько же, насколько обилен на болтовню Пабло. Поговаривали, что после франкистской тюрьмы у нее все тело в шрамах. Да что тело — душа в клочья порванная. Но, быть может, и просто болтали. Бог весть, что там осталось в прошлом Инес — жестокость ли тюремщиков Вальядолида, смерти близких — как у Бланки — или же раны, ни с политикой, ни с войной вовсе не связанные. Может, та самая бабка Палома приучила ее к молчаливости?