Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 47 – Олег Рой

То есть не то чтобы именно дорогу, помнила, что Талавера — почти точно на западе. А там разберемся. И с патрулями, если придется, тоже разберемся. Как там Наполеон говорил? Главное — ввязаться в битву, а там видно будет? Он, правда, плохо кончил, но это потому, что на Россию попер, а так-то полководец был далеко не из последних.

Патрулей она, кстати, не заметила. Но примерно через час засомневалась: вправо и влево уходили еще две дороги — не тропки, а именно дороги. Может быть… Нет, не может. Вправо, на север, будет Авила, влево, на юг — Толедо. А до Талаверы еще столько же…

Были еще какие-то ориентиры — ай, ладно! Она не заметила.

Найти аэродром — этого она тоже боялась — оказалось совсем просто. Впереди и немного правее еще подымались клубы черного дыма — значит, аэродром там. А вокруг — позиции франкистов. И плевать.

Она проехала еще немного — пока почти не поравнялась с дымными клубами, — развернулась, медленно двинулась обратно, вглядываясь в обочины. Думаешь, он вот прямо на виду будет лежать, пробормотал тот же мерзкий шепоток. Нет, конечно. Если бы упал на дороге, нашли бы. И тогда вся ее безумная погоня неизвестно за чем — все напрасно. Но она точно знает — Ксанти жив! И, значит, искать его надо не на виду, а — где?

Что ж. Отъехав немного в сторону, Лина свернула куда-то вбок, загнала машину за угол каменного сарая, вылезла, прикусила губу…

На сколько он успел отойти от аэродрома?

И отошел ли вовсе?

Но если нет, значит, его уже нашли — те… Но Ксанти — жив. Это аксиома. Значит, от места взрыва он уйти успел.

Да, неизвестно на сколько. Но что толку стоять? Иди и осматривай — обочины, кусты придорожные и дальние, да все подряд…

Бог весть, сколько она там бродила, высматривая черное. То есть не совсем черное — штаны и куртка Ксанти были изрядно выцветшими, вытертыми, как и положено бродяге, — но всяко куда темнее и сухой рыжеватой земли, и оскудевших по осени зарослей. Может, полчаса, может, полдня. Нет, вряд ли так долго, солнце висело наверху, как прибитое.

Глаза начинали слезиться — так старательно она вглядывалась, — когда наконец в придорожной канаве мелькнуло… что-то.

Нет, не в первый раз. В первый это оказался камень — белый, она подумала, что это — лицо. Во второй — дохлая собака. Черная. Черный пес — плохая примета, очень плохая. Но Паулине плевать было на все на свете приметы. И раз собака была дохлая, значит — не считается, правда? В третий раз ее едва не стошнило, потому что это была уже не собака.

Плевать на всех на свете мертвецов, если они — не Ксанти!

Но и сейчас, завидев в канаве — или то был овражек? не совсем возле дороги, чуть поодаль, ай, неважно, длинная яма, значит, канава — что-то темное, она скатилась сквозь колючий, усыпанный отвратительно алыми ягодами барбарис по острым камням — с той же стремительностью и надеждой. Пожалев, что воспитали ее совсем не примерной католичкой, ни одной молитвы она не знала, только и могла шептать «Санта Мария».

И Мадонна сжалилась.

Он лежал, неловко подвернув руку, под которой темнело характерное пятно — не слишком, впрочем, большое. И он — дышал!

И что дальше?

Оставить его здесь и подогнать машину?

Нет, немыслимо.

Ведь не так уж далеко она отошла, не напрямик же ходила, зигзагами.