Онлайн книга «Полковник Ксанти. Легенда разведки»
|
— Заодно и английский подтяну, — Лина засмеялась. — А то стыд-позор, переводчик я, а по-английски ты говоришь куда лучше. — Зато по-испански все еще ни бум-бум. — Если ты еще и по-испански заговоришь, что ж мне, бедной, останется? — Школа для испанских детей тебе уже надоела? — Что ты! Только после Мадрида оно как-то… обыденно, что ли? — Иди умывайся, любительница приключений… Зачем-то взвесил обтянутый тканью томик на руке. Ничего так, не мелкий. Горы, небо, мост висели в полутемной кухне прозрачным миражом, не желая прятаться под переплет. Да, хороший все-таки Хемингуэй писатель. Величайший там не величайший, но — один из. Безусловно. Умеет главное — заставить себе поверить. Все переиначил — а словно так и было. Хаджи еще раз открыл самую первую страницу, где под посвящением Марте Геллхорн стоял эпиграф: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе». Текст Джона Донна кое-что прояснял. А последняя фраза врезалась в память, как врезается случайный мотив, от которого после не отвяжешься. Не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе… 1941, июнь Не спрашивай, по ком звонит колокол, — он звонит и по тебе… Последняя фраза хемингуэевского эпиграфа всплыла в голове, поднятая волнами простудного жара — и крутилась там, крутилась, крутилась. И колокол звонил… Он звонит по тебе. Ну да, а по кому еще может звонить колокол в твоей собственной голове? Проклятая простуда! Ухитриться ее подцепить посреди июньской жары — это талант особый нужен. Или это не колокол? Затих вроде… — Хаджи, там… по телефону… — Лина стояла возле его постели, и лицо у нее было… Не было лица. Совсем. Только глаза — двумя черными дырами. Испугался он? Или просто не вдруг понял? Но вместо «что стряслось?» проворчал: — Кому я в воскресенье понадобился? Лина замотала головой — отчаянно, почти яростно. Это означало «нет»? Не Мамсурова зовут к телефону, а… И лицо — как будто не ее… Как будто и вовсе не лицо — мертвая гипсовая маска… Сердце оборвалось в ледяную бездну — и зашлось лихорадочно, неровно, прерывисто… — Хаджи… — Она зажала рот ладонью, точно удерживая рвущиеся слова, точно несказанные они станут несуществующими. И тут проснулся радиорепродуктор: — Говорит Москва! — провозгласил знакомый голос Левитана. Но дальше вступил другой голос, совсем не дикторский… Знал его Мамсуров не так хорошо, как левитановский, но все же слышать доводилось не раз. — Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление… — говорил Молотов. Лина стояла, все так же зажимая рот ладонью — кажется, она уже знала, что скажет нарком иностранных дел. И все равно не верила. — Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас… — Молотов запинался, как будто слова не желали проходить сквозь горло, откашливался — но слова все равно будто застревали. |