Онлайн книга «Полковник Ксанти. Легенда разведки»
|
Тишина, казалось, звенела. И затылок словно иголка ледяная сверлила. Так, будто снайпер тебя выцеливает. Откуда в самом сердце Москвы снайперу взяться? Но чутью своему Хаджи верил, без чутья недолго проживешь. И сейчас — верил. Да что там верил — знал. Знал, чей взгляд сверлит его затылок. Что ж. Он просто докладывает главнокомандующему. А тот — слушает превнимательно. Вот дождался паузы в докладе. Взглянул — глаза в глаза: — Скажите, вам никто не мешал командовать? На мгновение Хаджи растерялся. К вопросу-то он был готов, но — откуда вдруг в руке Сталина взялась трубка? Как он мог смотреть — и не видеть эту трубку? И еще показалось вдруг, что глаза вождя, встретившиеся с его собственными, на мгновение потеплели. Словно не в зале совещаний они, а на горной дороге встретились. Сталин ведь тоже горец, сейчас это было почему-то очень заметно. И Хаджи вдруг окончательно успокоился. И с ответом не замедлил. Ну, может, на секунду-две, не больше. Ответил без страха и неуверенности: — Порой мешали, товарищ Сталин, и сильно мешали… — Он еще раз взглянул глаза в глаза — двое воинов на горной дороге — и заговорил: — Восемнадцатого февраля к нам прибыл начальник разведывательного отдела армии и отдал приказ: к двадцать третьей годовщине Красной армии надо преподнести большой подарок… Сталин остановил его коротким жестом: — Вы предупреждали, что это не лучшая идея? — Конечно, товарищ Сталин. Сказал: лучше подарок сделать после празднования, у финнов поубавится бдительности. Он не согласился. Твердил про «мнение сверху». Сказал, приказываю. — Мамсуров не назвал имени, лишь повернул голову туда, где сидел тот, от кого и исходило это самое «мнение». И натолкнулся на взгляд, в котором плескалась ненависть. — Приказ есть приказ… Послали группу в пятьдесят человек на помощь пятьдесят четвертой дивизии восточнее Кухмаониеми… Эта группа погибла. Наши бойцы три дня вели бой в полном окружении. В плен не попал ни один, последние трое остававшиеся в живых взорвали себя гранатами… — Он запнулся на мгновение: одним из этих троих был надежный, как скала, Суржич. Но продолжил: — Во второй группе было двадцать четыре человека. Ночью они вошли в расположение противника… Начался бой. Двадцать четыре человека против полка пехоты и командного состава финского штаба. Бой продолжался десять часов, до глубокой ночи… Наших было убито четырнадцать человек, восемь сумели прорваться, унося двоих раненых… Если бы не Выкван, и эти бы не вышли… А Крючков там остался. И Славин, и Чуйков, и Рогов… Хаджи словно увидел, как каждый — там, в столовой базы, когда он произнес «только добровольцы» — поднимается… Еще живые. Только Колдыря увидел вдруг мертвым: как он лежит навзничь, и снежинки не тают на уже помутневших глазах. А бельчонок Васька цепляется за подранный окровавленный полушубок, тычется в ухо, в щеку, покусывает за нос… И сердце сжалось — не за погибших бойцов, за тех оно и не переставало болеть, а за этого бельчонка. Вряд ли и он выжил… Докладывая, Мамсуров немного повернулся, теперь «взгляд снайпера» сверлил не затылок его, а висок… Ледяная игла жгла все сильнее… Сталин же, отведя взгляд от него, теперь смотрел куда-то в зал. Хаджи не называл фамилию, но этого и не требовалось. И ясно было, на кого направлен сталинский взгляд. На Мехлиса. На того самого Мехлиса, которого полагали непотопляемым — потому, дескать, что вождь безмерно ему доверяет. Но сейчас ни следа доверия в сталинском взгляде не было. Гнева, впрочем, тоже. Он, казалось, ждал, что Мехлис… что? Возразит? Оправдается? |