Онлайн книга «Нестеров. Превращения»
|
— Это что такое? Теща сразу в несознанку: — Не знаю! – говорит. — Гвоздь, ядрена Матрёна! — Не знаю, как он туда зашел! – подбородок вздернула, губки поджала, ручки под грудями скрестила. — Может, спрашиваю, вы и в варенье их напихали? – Я на взводе для проформы переворачиваю чайной ложкой клубнику в розетке, и вдруг вижу, что-то там блеснуло. Подхватываю и вытаскиваю сантиметра на два осколок баночного стекла. — Вы что, бабуля?! Вот этим своих любимых внуков кормите? Или только мне такой подарочек приготовили? Надеялись, небось, проглочу осколочек и быстренько так окочурюсь? — Ничего не знаю! – Хватает розетку с вареньем, прижимает к груди и со страхом в глазах смотрит на меня как на убийцу. Честно скажу: убить, не убить, но хорошенько врезать по сопатке очень хотелось. А кому врежешь? Жена да теща. От бессилия вскочил я и так с чувством, с толком, с расстановкой, как приговор читаю, говорю: — Сама жри свои оладушки с гвоздями, злыдня старая! – Она швырк и нет ее, а я пошел хозяйством заниматься. Вечером, когда вдвоем с женой сели ужинать на нашем месте в лесу за оградой, Любовь моя популярно мне объяснила, что мама ни в чем не виновата. Гвозди в муку она бросила, чтобы черви не завелись, – они после войны все так делают – а просеять муку забыла. Стекло в варенье у нее случайно попало. Банка, когда мама ее открывала, лопнула, она перелила в другую посуду и не заметила, как осколок попал – зрение-то уже не то. И вообще, она так расстроилась, когда ты закричал на нее. Потом стала моя любимая женушка на жалость давить и объяснять, каким я несдержанным бываю. В общем, на следующий день пришлось идти и как бы извиняться. — Да, чего только в жизни не бывает… Сергей, извини, спросить хочу. Ты так вскользь сказал про ГКЧП, но я понял, что ты в это время в Москве, в самом здании комитета был? — Не совсем. Первые два дня – в командировке в одной из наших «братских республик». Мы там все сделали, как надо. Просто приходи и бери власть, на блюдечке ее принесли, а у нас сначала связи не было с руководством, они, как в подполье ушли, а потом вообще поступила команда сворачиваться и возвращаться в Москву. Обидно было. Но в последний день и ночь я уже на рабочем месте в здании комитета сидел и своими глазами видел, как сдергивали, вешали нашего Дзержинского. — Как вешали? Казнили, что ли? — Извини, это мое личное мнение. Таких слов, конечно, никто не говорит, но, честно скажу, по мне, так оно и было. Смотри сам! Рабочие просунули тросы под мышку памятника, потом другим тросом петлю накинули и, как приговоренному к смертной казни, затянули под подбородком. Краном дернули. Со второго или третьего раза получилось. И повис Феликс Эдмундович в петле над всей площадью. Висит и так медленно поворачивается, как бы оглядывает все, что творится внизу. А эти кричат, свистят, радуются, в ладоши бьют. Знаешь, какая-то абсолютно нереальная картина, мне даже показалось, что он не повешен, а просто сверху, как человек, смотрит на этих уродов, не понимающих, что они делают… — Сергей! – Феликс перебил рассказ. – Смотри! Из кирпичного здания стационарного поста ГАИ «Барановичи» наперерез движения бежали трое: два сержанта-милиционера с автоматами и офицер. Достигнув намеченной точки, сержанты встали поперек трассы с автоматами наизготовку и между ними – офицер с поднятым жезлом. Волков, идущий головным на «Марбелле», еще до всех этих телодвижений стал снижать скорость – знаки же видны за километр. Он, как и все члены команды, был в полном недоумении, кому нужны такие крайности, они же не банда, идущая на прорыв. Как бы то ни было, Михаил поставил колонну на обочину, и по указанию офицера – старшего лейтенанта, якобы остановившего колонну, с документами на все автомобили и водителей пошел в его сопровождении к начальнику поста, туда же направился и Севастьянов. |