Дополнительной информацией по объекту «Гончар» не располагаем.
Первый заместитель директора
Бюро стратегических операций
советник юстиции 1-го класса _____________ /F./
«Сереженька, милый, здравствуй! Как тяжело, как грустно сейчас в нашем доме. Каждый день слезы. А тебя не слышно совсем. Как ты там? Как обходишься без меня? Олежка в больнице. Прихожу к нему каждый день: и утром, и вечером. Как увидит меня, бежит, спотыкается, бросается ко мне со слезами: «Мамочка, родная моя, не уходи! Мне с тобой так хорошо! Не уходи, ну, пожалуйста. Я прошу тебя». Пока я с ним, держусь молодцом, а потом реву. Процедуры, которые ему делают, очень неприятные. Он все терпит (даже когда кишку глотал и делали внутривенное вливание, не пикнул). Но потом прижмется ко мне всем телом и дрожит, рыдает, но тихо, чтобы никто не видел. Боится, что меня пускать к нему не будут. Его все там любят за то, что не капризуля.
Сережа, милый, если бы ты видел его глаза, когда врач или сестра его куда-нибудь уводят: испуг, страдание и детская доверчивость. Идет покорно, но весь в напряжении. Ой, жалко его до ужаса.
Конечно, его там должны проверить основательно, но чего это будет стоить ему и нам. Хорошо, если не обнаружат серьезного, а если еще и лечить – даже думать не хочется.
Сережа! Так плохо, сил нет. Конечно, я не должна тебе все это писать, тебе и так тяжело. Но с кем еще поделиться, ты самый близкий, родной человек. Домой вечером от Олежки идти не хочется. И так тяжело, а дома, у твоей мамы сплошные «охи-ахи» и слезы.
Вчера вечером заехала к Мише и Томе. Они купили машину, и все у них нормально. Иногда болеют, потом ничего, потом опять. На работе у Миши порядок, он доволен. Поговорили немного о тебе, но он все знает от В. Б., который летел с нами.
Больше никому не звоню и ни с кем не вижусь. Настроение не то, ничего не хочется. Душа болит о детях и о тебе. А ты так далеко…
Это уже четвертое письмо, а ты молчишь, ни слова.
Крепко тебя обнимаю и целую, Люба».
«Здравствуй, моя дорогая Любаша! Здравствуйте, любимые дети – Олежка и Оленька!
Прошел целый месяц с нашего расставания, и за это время не было от вас писем, что приводило меня в страшное расстройство. И вдруг вчера я получил сразу четыре ваших послания. Вот так работает почта. Хотя, что поделаешь? С другой стороны, сразу много новостей ко мне пришло.
Любочка! По-моему, то, что Олега удалось почти сразу положить на обследование, – очень хорошо. Чем раньше будет поставлен диагноз, тем лучше. Быстрее начнется лечение. Я уже написал ребятам в Москву, поблагодарил их, в то же время попросил, чтобы помогли в случае чего. Если что-нибудь надо, звони Вите Трунову, он в курсе.
Как я живу? Как обхожусь без тебя? Трудно, наверное, невозможно тебе рассказать все. Самое тяжелое время для меня – ночь. Пока на работе, забываешься, а вечером приходишь в пустую квартиру и хоть волком вой. Никого. Нет рядом со мной дорогих моих человечков. Темнота, тишина. Ужас какой-то… Всякие дурацкие мысли в голову лезут. Я, конечно, гоню их к чертовой матери и живу надеждой, что рано или поздно мы все равно будем все вместе. Хорошо работы невпроворот. Как говорится, на всех фронтах без передышки. П. Г. нет-нет, да и похвалит. А это, ты знаешь, дорогого стоит. Он ведь на похвалу не расщедрится.
А насчет моих бытовых проблем не беспокойся. Все устроилось как бы само собой. Постельное белье и рубашки отдаю в стирку консьержке, мелочевку стираю сам, надо же чем-то заниматься вечерами? Завтракаю дома, обедаю в посольской столовке, ужинаю, где придется. Без заботы и внимания меня не оставляют, по-моему, жалеют. Но, хоть ужинаю и в разных местах, сплю, можешь не беспокоиться на этот счет, только в одном месте – дома. За моей моральной чистотой десятки глаз следят.
Любочка! Оленька, наверное, уже совсем большая девочка. Интересно, узнает она меня, когда я приеду?
Я написал, как ты просила, отдельное письмо Олежке. Парень он серьезный, потому и говорю с ним, как со взрослым. Прочти ему мое послание, а потом напиши, как он воспринял.
Большой привет бабушкам и деду. Крепко всех целую, в ожидании уже скорой встречи,
Сергей».
