Книга Вы заказывали убийство…, страница 142 – Станислав Гурин

За окном промозглая осень гнала с далекого севера тучи и поливала землю унылым холодным дождем, порывами ветра срывала с деревьев последние листья и не трогала только красные гроздья рябины, оставив их на самые суровые дни для снегирей и свиристелей.

И от идущего от поленьев жара из печи, и от сознания своей защищенности от наступающих холодов всем делалось очень хорошо.

— У-у-у, Матрена Васильевна, в «Метрополе» за тарелку такого борща меньше сотни зеленых не взяли б! – Емеля поднял граненую стопку. – За нашу добрую прекрасную маму! – Выпил и замер, задержав мимолетный озадаченный взгляд на верхнем углу оконной рамы. Дернулось сердце, обожгло виски, он понял, зачем притаился неподалеку «Мерседес», но ни одним мускулом не выдал своего волнения.

— Гадость какая, – Матрена Васильевна отодвинула недопитую стопку.

— Суровы, очень суровы, Матрена Васильевна. Настоящая водка не может быть плохой и тем более гадостью! Водка бывает только хорошей или очень хорошей! – Он вытащил из банки соленый огурчик.

— То-то людей столько травится, – возразила Матрена Васильевна.

— Мы же не про ту водку говорим. В ларьках и палатках – это вообще не водка!

— Так зачем же ее продают?

— Это вопрос к президенту!

— Не понимаю, за что я тебя люблю, Емеля? – На лице Любы появилась ироничная улыбка.

— Наконец-то призналась!

— Призналась.

— Любаша, да кто же такого не полюбит? Красивый, сильный, наглый! – Емеля хрустел огурцом и как бы между прочим смотрел в окно: сквозь поредевшие ветки деревьев и кустарников где-то в сотне метров просматривались очертания «Мерседеса». – А если бы еще умел петь, рисовать или, на худой конец, фотографировать вроде тебя!

— Спасибо!

Емеля обошел вокруг стола, склонился над Любой и поцеловал ее.

— Дурочка. – Еще раз поцеловал. – Твои фотографии многих картин стоят. – Он смотрел в окно. – Сама увидишь, как народ повалит на твою выставку, особенно в выходные. Залы будут заполнены с утра до вечера, к книге отзывов выстроится очередь…

— Боюсь, на мою выставку народ не очень-то пойдет, – Люба грустно улыбнулась. – Но я должна ее сделать. Для себя. И именно сейчас.

— А потом мы издадим прекрасный альбом.

— Лучшие негативы сгорели вместе с лабораторией.

— Выше нос. Все лучшее впереди! – Емеля поцеловал Любу, осторожно вынул из-под воротничка ее блузки радиомаяк – мягкий проводничок с крохотной коробочкой на конце – и, заговорщицки приставив палец к губам, удалился. – Покурить… После алкоголя иногда тянет.

Удивленным взглядом Люба проводила его.

— Хвалил-хвалил, а ни к чему и не притронулся! – Матрена Васильевна собрала использованную посуду.

— Еще не вечер… Так теперь говорят… – сказала Люба.

— Тебе бы лежать да лежать, а ты на работу побежала.

— Да куда ж мне бежать, мама?.. Конечно, на работу!

— Ты-то хоть ешь! Остыло все, поди.

— Не могу… Меня трясет, мама.

— Горе ты мое, доченька… Сейчас душегрейку принесу.

— Нет-нет, сиди, – Люба придвинулась к матери и прижалась к ней, по щекам ее катились слезы. – Я очень люблю тебя, мама. И раньше любила. Всегда любила… Но никогда не дарила тебе внимания, тепла. Нас так приучили, и мне казалось, что главное где-то там, впереди, в стороне, но не у меня дома. Прости, мама.

— Не плачь, доченька. Жизнь нашу не мы сами изломали.