Книга Вы заказывали убийство…, страница 140 – Станислав Гурин

Тренировки, бассейны, физиотерапию Люба перемежала с работой над задуманными статьями, систематизацией фотоархива, походами в редакции, театры, на выставки, в кино, изо всех сил стараясь до отказа заполнить каждый день.

Метерлинковская «Ундина» во МХАТе увела ее в другой мир, в полную, столь желанную «отключку». Тут воедино слились два прекрасных спектакля: один – на сцене в богатых сказочных декорациях, другой – в зрительном зале, заполненном детьми, где искренние переживания, единые вздохи и восторженные вопли чередовались с замираниями и полной тишиной.

Несколько дней она находилась под впечатлением чудного спектакля, пока не попала в Манеж на международную выставку современной фотографии. То, что она увидела там, немало озадачило ее: или мир свихнулся, или она сама полная дура, решила она.

На одном из стендов российских фотомастеров были выставлены цветные и черно-белые крупноформатные фотографии полуобнаженных фотомоделей на фоне кладбища и того, что на нем происходит во время похорон.

Визитной карточкой стенда была метровая фотография в отличном техническом исполнении. Красивая молодая женщина в черной элегантной накидке и туфельках с высокими каблуками на босую ногу, в широкополой черной шляпе с ниспадающей с нее на большие холодные глаза сеткой, как бы присела над биде, уперев руки в талию и таким образом раздвинув локтями накидку и обнажив голое тело. Крупно, выразительно, почти как на приеме у гинеколога. Позади нее гроб с небритым покойником и скорбными лицами родственников, гробовщики в ватниках и с лопатами, горка свежей земли.

Посетители обстоятельно, неторопливо рассматривали каждый снимок и не спешили опустить глаза или перейти к другим стендам.

В огромном зале стало душно. «Что происходит? – думала Люба. – Я чего-то не понимаю. Ведь мои снимки никто не пустит сюда, в главный выставочный зал России! Они никому не нужны. И не только снимки, а и статьи, репортажи и вообще все, что я делаю. Зачем я, часто рискуя жизнью, фотографирую, пишу. С кем-то борюсь, что-то доказываю? Ради чего и кого?! Ради вот этого милого молодого человека, который никак не шокирован и не может оторваться от гнусного, надругающегося над самой человечностью стенда?.. Зачем я живу? Мне наступают на пятки, зажимают рот, в меня стреляют, а я не сдаюсь, рыпаюсь, кричу и что-то снова и снова доказываю. И обо мне еще говорят, что я все время нахожусь в гуще событий, в гуще жизни… Они ошибались! Вот она, жизнь, за которую, оказывается, я боролась!.. А если и это не жизнь, то где же она, жизнь?»

…Они не танцевали, а просто стояли, обнявшись. Моросящий, почти невидимый дождь прибил волосы на непокрытых головах и тонкими струйками стекал по щекам и шее.

— Неужели ты любишь меня, Емеля?

— Странный вопрос. – Он поцеловал ее в мокрые волосы.

— Каждая женщина помнит день, когда она потеряла девственность, но ни одна женщина не скажет, когда она потеряла женственность. Я ведь никакая не женщина. Не хранительница очага, не мать, не нежнейшее создание, достойное того, чтобы ее носили на руках. Я рабочая лошадь, машина, бесполое существо с острыми зубами и грубыми крепкими руками, которое вступает в схватки, выводит на чистую воду, ковыряется в дерьме, ругается матом, носит штаны и эти гадкие неуклюжие кроссовки! И название-то какое гадкое: кроссовки! Чтобы каждый день, каждый час, не снимая их, как можно быстрее бежать и бежать! Я забыла, когда последний раз надевала платье! Ведь все это не свойственно, противно самому женскому существу. Женщине обольщать, рожать, воспитывать. – Она запрокинула голову и закрыла глаза, и слезы смешались со струйками дождя.