Книга Не верь глазам своим, страница 48 – Лариса Соболева

Про себя Вероника отметила: тяжело биологической матери видеть свою брошенную дочь, попутно поражалась себе, что нет к этой женщине ни злости, ни добрых чувств, в душе ровно, пусто.

А та слушала ее, опустив глаза, длинными и тонкими пальцами (как у Вероники) неуверенно поглаживала поверхность стола, в ее душе наверняка смятение, волнение, растерянность, неуверенность. Возможно, Ирина Евгеньевна всего лишь раздумывала, какой ответ дать, чтобы поскорее распрощаться с гостьей, трудно определить, какие на самом деле одолели ее чувства. Наконец она подняла виноватые глаза, поинтересовавшись:

— Как тебя зовут?

— Вероника.

— В тот день… – указала Ирина Евгеньевна пальцами обеих рук на телефон Вероники, лежавший перед ней на столе, точнее, на свой отказ, – у меня родился один ребенок. Девочка.

— Вы уверены?

— А ты сомневаешься, что я помню?

— Трудно верить женщине, которая один раз меня обманула при рождении. Что я могу думать – может, вы бросили обеих девочек и вам неприятно об этом вспоминать.

— Мне всегда было неприятно об этом вспоминать, но… Могу поклясться, если тебя убедят клятвы. Собой клянусь, что говорю правду, своими детьми…

— У меня есть братья и сестры?

— Два брата. Хочешь с ними познакомиться?

Ирина Евгеньевна, скорее, предложила познакомиться, чем спросила, но Вероника отказалась:

— Не хочу. Я же сказала, что не ищу воссоединения с вами, мне от вас нужна только правда, от этого зависит моя жизнь в прямом смысле, понимаете? Мой муж отказался от меня, прогнал из-за того видео, как думаете, каково мне, да и ему?

Ирина Евгеньевна заговорила, подбирая слова, будто преодолевая невидимый барьер, и опустив глаза, но слезы капали и капали беззвучно… Наверно, слезы вины, Вероника улавливала дребезжащее раскаяние в ее фразах и голосе, или это стыд, когда застают за неприличным занятием:

— Понимаю. Поверь, мне незачем тебя обманывать сейчас. Тот мой поступок… Мне только исполнилось шестнадцать лет, девчонка, вот родители и настояли… Отец – функционер, мать – директор колледжа, а дочь отколола номер, подмочила репутацию. Узнали поздно, я молчала до того момента, когда скрыть уже невозможно. Родители увезли меня в город, где ты живешь, сняли квартиру, там меня никто не знал и, как укоренилось в огромном городе, никому дела нет, кто я, что я и почему живу рядом. А когда родила… мои мама и папа потребовали подписать отказ от моей дочери, запугивали. Что я могла тогда возразить им? Зависела от них полностью, а понимания, любви ко мне и внучке не нашла. Но не думала, что это станет наказанием на всю мою дальнейшую жизнь. В минуты счастья и неудач, зимой в холод и летом в жару, видя каждый день своих мальчиков, я думала: есть еще и девочка, как она живет, где, что с ней? И сейчас, видя тебя, такую взрослую, такую красивую, умную… я испытываю радость, что у тебя сложилась жизнь. Это как камень с души, а он был таким тяжелым… Поверь, обманывать тебя для меня самой нет смысла, да и не могу, я очень виновата перед тобой… очень…

Она опустила голову, доставая из сумки носовой платок, но продолжала:

— Я так молилась, так просила Бога, чтобы позаботился о тебе, защитил от плохих людей, послал счастье… Все наладится у тебя, обязательно наладится… я верю… чувствую. У меня, Вероника, родилась одна дочь. Одна. Ты. Я довольно легко родила, была в полном здравии и при памяти. Другой правды у меня нет.