Книга Чужак и не его Сновидица, страница 90 – Рина Белая

— Извини, – виновато улыбнулась я Хранителю Истины, чувствуя, как меня неумолимо тянут назад. – Мне пора исчезать…

Ивен Арклей проводил меня долгим взглядом, в котором веселье окончательно вытеснило прежнюю растерянность.

— Еще бы босиком во двор выскочила… – продолжала возмущаться сестра, подталкивая меня к койке.

— Можно я… – осторожно начала я.

— Нельзя! – выпалила она, даже не дослушав.

— Мне правда нужно…

— Марш в кровать.

Я послушно забралась на койку, поджав ледяные ноги и по-прежнему крепко сжимая стеклянный замок. Сестра укрыла меня одеялом, а потом с раздражением задернула ширму, окончательно отрезая от коридора и чужих взглядов.

Я поставила шар на тумбу, легла на бок и прислушалась к голосам. Где-то за ширмой продолжала ругаться дежурная сестра, стонали пациенты и хлопали двери, впуская в лечебню новых жертв зимнего утра.

Голос Ивена я услышала почти сразу.

— Я к магистру Руарку.

— Магистр Руарк занят, – отрезала дежурная сестра. – С чем пришел?

— Запястье.

— Ушиб?

— Скорее ожог, – после короткой паузы ответил он. – После работы с печатью.

— Присядь и подожди, пока магистр освободится.

Я закрыла глаза. Ожог после работы с печатью был плохим знаком. Такие раны появлялись, когда что-то шло не так, Хранитель терял контроль и его сила начинала закручиваться под кожей обжигающей спиралью. Ошибка там могла стоить не только кожи на запястье. Именно поэтому с подобными ожогами шли не к дежурной сестре и не к лекарю, а сразу к магистру.

Я мало интересовалась Хранителями Истины, но знала: печать Хранителя превращала слова в то, с чем уже нельзя было спорить. Предсказание, оставленное сновидцем, могли счесть бредом, ошибкой или гаданием на ярмарке; то же предсказание, заверенное Хранителем, становилось документом, который клали на стол Совету. Свидетельство без печати было просто рассказом напуганного человека; с печатью – доказательством. Клятва без печати держалась на совести; клятва под печатью могла пережить самого давшего ее человека.

Значит, Ивен Арклей был не просто высокородным юношей в красивом плаще. Ему уже позволяли работать с печатями и клятвами, к которым большинство воспитанников Ильвара не подпустили бы и за всю жизнь.

Перед глазами тут же всплыла картина: я – растрепанная, босая, в одной сорочке, со стеклянным шаром, прижатым к груди, – вылетаю из дверей, как сумасшедшая, и со всего размаха врезаюсь в парня, которого в Ильваре считали едва ли не образцом безупречности. А потом меня, словно бродячую собаку, за шиворот тащит разъяренная лекарка, честя на все корки за непристойность.

В глазах Ивена Арклея я теперь наверняка выглядела как полоумная девка из трущоб, растерявшая остатки стыда в горячечном бреду.

Я уткнулась лицом в подушку и беззвучно закричала. Ткань тут же стала горячей от дыхания, но легче мне от этого не стало.

Но уже через несколько секунд, когда дыхание понемногу выровнялось, пришло другое понимание – холодное, трезвое и по-своему спасительное.

Какая, к наркару, разница?

Через час он все равно забудет обо мне. Такие, как Ивен Арклей, не запоминали таких, как я.

Меня всю трясло.

Дежурная сестра никак не могла понять почему. Я уже ответила на два десятка ее вопросов: болит ли голова, знобит ли, тошнит ли, темнеет ли в глазах, могу ли глубоко вдохнуть, помню ли, какой сегодня день. Она раза три мерила мне температуру, проверяла пульс, смотрела зрачки, щупала шею под челюстью, но так и не нашла ничего, что могло бы объяснить дрожь.